В преддверии Рождества. Вертепы

Гилберт Кийт Честертон: Бог в пещере

​

Да, в Вифлееме поистине сошлись противоположности.
В пещере было положено начало тому, что придает христианству такую человечность. Если бы людям понадобился образец бесспорного, неиспорченного христианства, они бы, наверное, выбрали Рождество. Но Рождество очевиднейшим образом связано с тем, что считают (никак не пойму, почему) спорным и надуманным, - с поклонением Пречистой Деве. Взрослые моего детства требовали убрать из церквей Ее статуи с Младенцем.
После долгих препирательств, примирились на том, что отняли у Нее Младенца, - хотя, если рассуждать логически, с их собственной точки зрения, это должно быть еще хуже. Может быть, Мать не так опасна, если Ее обезоружить? Во всяком случае, все это похоже на притчу. Нельзя отделить статую матери от новорожденного ребенка, младенец не может висеть в воздухе, собственно говоря, вообще не может быть статуи младенца.

Точно так же не можем мы подумать о Нем, не думая о Матери. В обыкновенной, человеческой жизни мы не можем прийти к новорожденному, не придя тем самым к его матери; мы можем общаться с ним только через мать.
Отнимите Христа у Рождества или Рождество у Христа, иначе вам придется смириться с тем, что святые головы - рядом и сияния их почти сливаются, как на старых картинах.

Можно сказать, как ни грубо это звучит, что в тот час, в той складке или трещине серой горы мир был вывернут наизнанку. Раньше благоговейные и удивленные взоры обращались как бы наружу, с этих пор обратились внутрь, к самому маленькому. Бог был вовне, оказался в центре, а центр - бесконечно мал.
С этих пор спираль духа центростремительна, а не центробежна.

Во многих смыслах наша вера - религия маленьких вещей. Я уже говорил, что Предание - и в книгах, и в картинах, и в легендах - отдало дань парадоксу о Боге в яслях. Наверное, меньше говорилось о Боге в пещере. Как ни странно, о пещере вообще говорили мало.
Рождество Христово переносили в любую страну, в любую эпоху, в любой ландшафт и город, подгоняли к самым разным обычаям и вкусам, - и, это очень хорошо. Всюду мы видим хлев, но далеко не всюду - пещеру. Некоторые ученые по глупости нашли противоречие между преданием о яслях и преданием о пещере, чем доказали, что не были в Палестине. Им мерещится различие там, где его нет, но они не видят его там, где оно есть.
Когда я читаю, например, что Христос вышел из пещеры, как Митра из скалы, мне кажется, что это пародия на сравнительное изучение религий. В каждом предании, даже ложном, есть суть, есть самое главное. Предание о божестве, появляющемся, как Паллада, в расцвете сил, без матери, без детства, по сути своей не похоже на рассказ о Боге, родившемся как самый простой ребенок и совершенно зависевшем от Матери.

Мы можем отдать предпочтение любому из этих преданий, но не можем отрицать, что они - разные. Отождествлять их из-за того, что в обоих есть скала, так же нелепо, как приравнивать потоп к Крещению, потому что и там и здесь есть вода. Миф Рождество или тайна, пещера играет в нем совсем особую роль - она говорит о том, что Бог наш был бездомным изгоем. Однако о пещере вспоминают реже, чем о других атрибутах Рождества.

Причина проста и связана с самой природой возникшего тогда мира. Нелегко увидеть и описать новое измерение. Христос не только родился на земле - Он родился под землей. Первое действие божественной трагедии развертывалось не выше зрителя, а ниже, на темной потаенной сцене. Почти невозможно выразить средствами искусства одновременные действия на разных уровнях бытия.
Что-то подобное могли изобразить в средние века; но чем больше узнавали художники о реализме и перспективе, тем труднее им становилось изобразить ангелов в небе, пастухов на холмах, сияние в самом холме. Может быть, к этому ближе всего подошли средневековые гильдии, которые возили по улицам вертеп в три этажа, где наверху было небо, внизу ад, а посредине - земля.
Но в Вифлеемском парадоксе внизу было небо.

В этом одном - дух мятежа, дух перевернутого мира. Трудно выразить или описать заново, как изменила саму идею закона и отношение к отверженным мысль о Боге, рожденном вне общества. Поистине после этого не могло быть рабов. Могли быть, и были люди, носящие этот ярлык, пока Церковь не окрепла настолько, чтобы его снять, но уже не могло быть язычески спокойного отношения к рабству.

Личность стала ценной в том особом смысле, в каком не может быть ценным орудие, и человек не мог более быть орудием, во всяком случае - для человека. Эту народную, демократическую сторону Рождества предание справедливо связывает с пастухами - крестьянами, которые запросто беседовали с Владычицей небес. Но с пастухами связано не только это, с ними связано и другое - то самое, о чем я говорил раньше, и что замечали нечасто.

Люди из народа - такие, как пастухи, - везде и повсюду создавали мифы. Это они испытывали прежде всех не тягу к философии или сатанизму, а ту потребность, о которой мы говорили, - потребность в образах, приключениях, фантазии, в сказках, подобных поискам, в соблазнительном, даже мучительном сходстве природы с человеком, в таинственной значимости времен года и определенных мест. Они прекрасно поняли, что луг или лес мертвы без повести, а повесть - без героя. Но сухая разумность уже покушалась на неразумные сокровища крестьян, точно так же как рабовладение покушалось на их дома и земли.

Крестьянские сообщества заволакивал сумрак скорби, когда несколько пастухов нашли то, что искали. Повсюду, кроме этого места, Аркадия увядала. Умер великий Пан, и пастухи разбрелись, как овцы. Но, хотя никто об этом не ведал, близился час свершения. Хотя никто об этом не слышал, далеко, в диких горах, кто-то закричал от радости на неведомом языке. Пастухи обрели Пастыря.

То, что они нашли, было очень похоже на то, что они искали. Народ ошибался во многом, но он не ошибался, когда верил, что у святыни есть дом, а божеству ведомы границы пространства и времени. Дикарь, создавший нелепейшие мифы о спрятанном в коробочке солнце или о спасенном боге, которого подменили камнем, ближе к тайне пещеры, чем города Средиземноморья, примирившиеся с холодными отвлеченностями.

Он понял бы лучше, что случилось в мире, чем те, в чьих руках становилась все тоньше и тоньше нить Платонова идеализма или Пифагоровой мистики. Пастухи нашли не Академию и не совершенную республику. Они нашли наяву свой сон. С этого часа в мире не может быть мифов; ведь мифотворчество - это поиски.

Все мы знаем, что народ в рождественских мираклях и песнях одевал пастухов в костюмы своей страны и представлял Вифлеем своей родной деревней. Большинство из нас понимает, как это точно, мудро и тонко, как много здесь христианского, кафолического чутья. Многие видели грубый деревенский Вифлеем, но мало кто помнит, каким он был у тех, чье искусство кажется нам искусственным. Боюсь, в наше время не всем понравится, что во времена классицизма актеры и поэты одевали пастухов пастушками Вергилия. Но и они были правы. Превращая Рождество в эклогу, они нащупали одну из самых важных связей человеческой истории.

И они, и все мифотворцы смело могли радоваться: здесь сбылось не только все мистическое, но и все вещественное в мифах. У мифологии много грехов, но она весома и телесна, как Воплощение. Теперь она могла бы воскликнуть: «Мы видели Бога, и Бог нас видел!» Античные пастушки могли плясать на холмах, посмеиваясь над философами. Однако и философы слышали.

Я не перестану удивляться старой повести о том, как, увенчанные величием царей, облаченные тайной магов, они пришли сюда из восточных стран. Истина, называемая преданием, мудро подарила им безвестность, и они остались для нас таинственными, как их прекрасные имена - Мельхиор, Каспар, Балтазар.

С ними пришел весь мир учености, считавшей звезды в Халдее, созерцавшей солнце в Персии; и мы не ошибемся, приписав им любопытство - перводвигатель ученых. Они могли бы воплощать тот же идеал, если бы звались Конфуцием, Пифагором, Платоном; они были из тех, кто ищет не сказки, но истины. Их жажда истины была жаждой Бога, и они тоже получили свое. Для философов, как и для мифотворцев, Вифлеем восполнил неполное.
Самые мудрые могли бы прийти туда, как и пришли волхвы, и подтвердить то, что было истинного в их учениях, правильного - в их раздумьях. Конфуций нашел бы здесь новые основания семьи, Будда увидел бы отречение от звезд, а не от алмазов - от Божеского, а не от царского сана. Мудрецы имели бы или обрели бы право сказать, что в их учениях есть истина. Но они пришли бы сюда учиться.

Они пришли бы пополнить свои учения тем, о чем и не думали; уравновесить свой несовершенный мир тем, против чего, быть может, возражали. Будда явился бы из безличного рая поклониться Личности. Конфуций оставил бы поклонение предкам, чтобы поклониться Младенцу.

Мы должны понять, что новая Вселенная оказалась вместительнее старой. В этом смысле возникновение христианства шире сотворения мира - того мира, что был до Христа. Христианский мир включает и то, что уже было, и то, чего не было раньше. Хороший пример - китайское почитание старших.

Никто не усомнится, что разумное почтение к родителям входит в Завет, по которому Сам Бог подчинялся в детстве родителям, «был в повиновении у них». Но и они подчинялись Ему, этого не найдешь у китайцев. Младенец Христос не похож на младенца Конфуция - в нашем мистическом чувстве Он останется младенцем навсегда.

В Церкви есть то, чего нет в мире. Мир сам по себе не может обеспечить нас всем. Любая другая система узка и ущербна по сравнению с Церковью; это не пустая похвальба, это - реальность. Найдем ли мы поклонение Младенцу у стоиков или сторонников Конфуция? Найдем ли у мусульман Марию - Мать, не знавшую мужа и славнейшую серафим? Найдем ли у тибетских монахов архистратига Михаила, воплотившего для каждого воина честь меча?

Что делала бы Жанна д'Арк среди квакеров, духоборов, толстовцев? Но многие наши святые отдали жизнь, проповедуя мир и предотвращая брань. Как ни бьются над этим современные синкретисты, им не удается создать ничего, что было бы шире Церкви. Всякий раз они просто выбрасывают что-нибудь не из Церкви, а из жизни: знамя, или харчевню, или детскую книжку про рыцарей, или плетень в конце поля.

Теософы строят пантеон - но это пантеон для пантеистов. Они созывают парламент вер, думая объединить всех людей, - и объединяют всех умников. Такой самый пантеон был построен у Средиземного моря почти две тысячи лет тому назад, и христианам предложили поставить Христа бок о бок с Юпитером, Митрой, Озирисом, Аттисом, Аммоном. Они отказались, и переломилась история.

Для нас очень важно, что волхвы - мудрецы и мистики - искали нового и нашли то, чего не искали. Ощущение неожиданности живет до сих пор в предании о Рождестве и даже в каждом рождественском празднике. Находка волхвов - как научное открытие. Для других участников этого действа - для ангелов, для Матери, для пастухов и для воинов Ирода - все было, наверное, проще и сверхъестественнее, трогательней и грубее.

Но что искали мудрецы, как не мудрость? Мудрецам нужен свет разума, и они увидели свет. Они увидели, что мудрость церкви объемлет все, а мудрость мудрецов - не все. Если бы Платон, Пифагор и Аристотель постояли хоть минуту в свете, который шел из маленькой пещеры, они бы поняли, что свет их собственных учений - полумрак. Я далеко не уверен, что они об этом не догадывались. Философия, как и мифология, была похожа на поиски.

Именно потому волхвы так таинственны и величавы. Они нашли и открыли, что религия - шире философии и что в маленькой пещере уместилась вся широта религии. Вот почему нас так поражает все, что случилось в пещере. Когда мы читаем или думаем об этом, наши чувства по-детски просты, наши мысли - бесконечно сложны, и мудрость не поможет нам свести концы с концами, если Младенец - Отец, а Мать - Ребенок.

Мифология пришла с пастухами, философия - с волхвами....

Если мы забудем об этом, мы не поймем не только сути христианства, но и сути Рождества. Для нас Рождество едино и по-детски просто. Однако, как и все в христианстве, оно и очень сложно. В нем есть и смирение, и веселье, и благодарность, и мистический трепет, и, кроме всего этого, бдение и беда.

В нем есть вызов, тот самый, из-за которого звон колоколов так похож на залп победы. Неописуемый дух, который мы зовем рождественским, - словно дым взрыва, прогремевшего в холмах Иудеи почти две тысячи лет назад. Мы и сейчас узнаем его безошибочно, и он слишком неповторим, чтобы определить его словом «мир». По самой своей природе радость в пещере подобна ликованию в крепости или в тайном пристанище изгоя.

Здесь прятались от врага, а враг уже ступал по каменным складкам, нависшим над ними, как небо; копыта Иродовых коней уже гремели над головой Спасителя. Скажу больше: ясли подобны передовому посту лазутчика, который смотрит, притаившись, на вражескую землю. Под башни и дворцы подведен подкоп. Недаром чувствовал царь Ирод, что под ним разверзлась земля.

Наверное, это самая тайная из тайн рождественской пещеры. Люди ищут под землею ад, здесь под землею - небо. Мир перевернулся; с этих пор все великое может действовать только снизу. Король может вернуть корону только мятежом. Церковь, особенно вначале, была не столько властью, сколько мятежом против князя мира сего.

Оптимистов, отождествляющих усовершенствование с удобством, немало раздражает мысль о том, что мы в свое время попали под власть узурпатора. Но именно из-за того, что опасность вполне реальна, Благая Весть стала поистине благой и новой. Олимп неподвижным облаком стоял в небе, мудрость восседала на престоле, когда Христос родился в пещере, а христианство - в катакомбах.

Они прятались под землей - вот он снова, странный и мятежный дух: нашу веру и презирают, и боятся. Пещера - только нора, в которую может забиться всякий сброд; но в ней - сокровище, которое не могут отыскать тираны. Святое Семейство укрылось здесь, потому что хозяин постоялого двора о нем не вспомнил и потому что о нем не забыл царь. То же самое мы вправе сказать и о первых христианах. Их боялись, когда они еще ничего не значили, во всяком случае - ничего не могли.

Тихо, почти тайно они бросили вызов; они вышли из-под земли, чтобы сокрушить землю и небо. Они не собирались разрушать громады из мрамора и золота - они смотрели сквозь них, как сквозь стекло. Христиан обвиняли в том, что они подожгли Рим; но клеветники ближе к сути христианства, чем те, кто считает его каким-то этическим обществом, которое немножко мучили за прописные истины или недолюбливали за безответность.

Ирод играет немалую роль в Вифлеемском действе: из-за его угрозы мы узнаем, что Церковь гонима с самого начала и борется за свою жизнь. Многим покажется, что это как-то несозвучно Рождеству, - но именно так звучат рождественские колокола. Многие считают, что самая мысль о крестовом походе позорит крест - что ж, значит, он опозорен с колыбели. Сейчас я не собираюсь вести отвлеченные споры о том, нравственно ли бороться.
Во-первых, человеку нужно, чтобы небо было определенным и даже уютным, как дом. Поэты и язычники, творя свои мифы, пытались рассказать нам, что бог может обитать в этом, вот этом мифе, что волшебное царство - реальная страна, а возвращение призрака может воскресить тело.

Сейчас я говорю не о том, что рационалисты не желали считаться с этой жаждой; я говорю лишь о том, что язычники не могли жить, пока ее не удовлетворят.
Христианство смотрит на мир через тысячу окон, а древние стоики или наши агностики - через одно. Оно смотрит на жизнь глазами самых разных людей. У него найдется ключ для всех настроений, для всех человеческих типов, ему ведомы тайны психики, бездны зла, оно умеет отличать ложное чудо от истинного, а его тонкость, такт, воображение - многообразны, как реальная жизнь, которую не охватишь заунывными или бодрыми трюизмами древней и новой этики.

И наконец, в-третьих, вера не только вещественней поэзии и вместительней философии - в ней есть еще и вызов, есть борьба. Она возвещает мир на земле, но всегда помнит, что была война в небесах.
Эту троицу истин воплотили в рождественском действе пастухи, волхвы и царь, воевавший против младенцев. Просто неверно, что в других религиях и философиях есть это все; нельзя даже сказать, что они на это претендуют. Буддизм, может быть, не менее мистичен, но он и не хочет стать таким же воинственным. Ислам воинствен, но он и не думает стать таким же тонким и возвышенным. Конфуцианство удовлетворяет потребность мудрых в разумности и порядке, но оно и не собиралось удовлетворять тоску по чуду и тайне, по святости конкретных вещей.

Ни один языческий миф или философская притча не трогают нас так сильно, как само слово «Вифлеем». Ни один рассказ о рождении бога или детских годах мудреца не стал Рождеством и даже не похож на него. Он всегда или слишком холоден, или слишком фриволен, или слишком разумен, или груб, или утончен. Слушая его или читая, никто из нас, что бы он ни думал, не ощущает, что пришел домой. Мы можем восхищаться его красотой, или глубиной, или чем-нибудь еще, но не всем сразу.
В том-то и дело, что предание о Рождестве, в отличие от всех преданий, не обращает наши мысли и чувства к величию - к тем исключительным, особенным созданиям, которые зовутся богами и героями, пусть даже самого возвышенного и здравого толка. Оно не гонит нас куда-то вдаль, на край света. Скорее можно сказать, что оно возникает изнутри, встает из тайников сознания; так трогают нас маленькие вещи или тихие добродетели бедных.

Мы находим забытую комнату в глубине нашего дома, открываем дверь - и видим свет; откапываем что-то в глубине сердца - и попадаем в край добра. Сложено это не из того, что мир назвал бы крепким; вернее, крепость в легкости, в невесомости, все это было в нас, но вдруг мимолетное чувство стало вечным.

Это было минутной слабостью, а стало силой и спасением. Несмелая речь и забытое слово окрепли навек, когда волхвы вернулись в дальние страны и умолкли шаги пастухов, а под слоями тьмы и камня осталось то, что человечней человечности.

Вертепы в Италии

Начало этой традиции положил святой Франциск Ассизский. В 1223 году в пещере Греччо недалеко от Риети он устроил представление перед верующими, создав живой вертеп. Велел приготовить ясли, принести сена, привести осла и овец и отслужил мессу. С этого года ни одно Рождество в Италии не обходилось без вертепа.

Вертеп в колодце в Орвьето

Позже презепе (вертепы) полюбили иезуиты, посчитав, что наглядное изображение будет укреплять веру.
С XIV-XV вв. вертепы стали изготавливать не только монахи, но и ремесленники. Фигурки вырезались из дерева, из ткани шили одежду.

Настоящий рассвет мастерства наступил в XVII в., искусно выполненные фигурки, составляли сложные композиции, которые стали появляться в домах знати.
Самыми роскошными и искусными вертепами считаются неаполитанские. Первый вертеп появился в Неаполе в 1470 году, благодаря братьям Джованни и Пьетро Алеманно. Деревянные фигуры младенца Иисуса, Марии, Иосифа были выполнены в натуральную величину, композиция соответствовала библейскому тексту. В неаполитанских композициях всегда присутствует грот – граница между светом и тьмой, мост – знак перехода, река – символ рождения, крещения и смерти, постоялый двор – признак достатка и человеческое равнодушие.








И в Чехии


Пряничный вертеп в Праге (2008)

Использованы материалы сайта http://www.biancoloto.com, http://rojdestvo.paskha.ru.

 

И так бывает...

Nochebuena en estilo chino​

​

 

Чудо- вертеп в Хересе.​

Выстроен целый город - типичный испанско-мавританский - Херес в миниатюре.​

Поразительно!​

​

​

​

 

Вильянсико де фламенко (от Камарона де ла Исла):
A Belen Pastores... (К Вифлеемским пастухам...)

​

​

​

 

Джироламо Фрескобальди (16-17 век) Токката

​

 

Андрей Макаревич
Спи, малыш, пока зима -
Век не быть зиме.
Крепко спи, покуда мгла
Бродит по земле.
Черный конь копытом бьет,
Бледный конь - за ним...
Будь же ты от всех невзгод
Господом храним.
Будь же ты от бурь и бед
Господом храним,
Будет день и будет свет
И надежда с ним.

Долетит благая весть,
Только верь и жди.
И Иисус еще не здесь,
Но уже в пути .

​

​

​

​

 

​

Очень рекомендую - для хорошего настроения, особенно забавляет озвучка в некоторых местах песен.​

​

​

 

Приближается Рождественский Сочельник.
Сияющий праздник - преддверие рождения Бога в облике земного человека.
Событие, полностью изменившее историю человечества.

Событие, без которого не было бы нынешней культуры, до самых основ пропитанной духом христианства, и , возможно, не было бы и человечества.
И этот светлый праздник, который тысячи людей во всем мире будут отмечать в кругу своей семьи, среди близких и друзей, тоже оказался даром Бога человеку.

Даже подарки - детские, смешные подарки мы готовим для своих ближних.
И праздничный рождественский стол, уставленный яствами - предназначен для нас...
И звезды, чей свет прорывается сквозь ночные тучи, шлют свое сияние грешной земле.
А что же нужно от нас Ему? Какой дар можно принести Тому, кто Сам навсегда стал Даром для людей.
Пусть каждый из вас, друзья - собирал ли он рождественский вертеп, или честно пытался испечь Tarta de Nochebuena ( а в итоге получился андалузский туррон), словом, неважно, католик он или нет - подумает, что он принесет Ему в дар в этот волшебный зимний вечер.
Feliz Navidad!
Всех с наступающим Праздником!

 

Белен в Гранаде, в котором воспроизводятся все значимые события, связанные с Рождеством Спасителя.

​

​

Белен в Алкала де Энарес, очень коротко о традиции создания вертепов (первый вертеп был сделан Святым Франциском в городке Греччо)​

​

​

​

Вертеп в Чиклане (как я скучаю по ее улочкам, мелководной речке в самом центре города, по автостанции с кафе-мороженым , по уютным лавочкам, где в утреннее время обсуждают новости местные старики и старушки!)

​

​

​

 

Предрождественское...

Самбомба – примитивный пастуший инструмент в виде барабанчика с продетым внутрь стеблем осоки.
Обычай ходить с самбомбами на святки по вечерам и на рассвете, как и сам инструмент, занесен в Андалузию переселенцами с севера – из Леона и Кастилии. Игра на самбомбе сопровождает песню с припевом, который подхватывает вся группа.

 

Второе воскресенье Адвента почти наступило.

http://www.norvegia.ru/Kultur/Advent-Calendar/2----/#.VIHCWzGsWZ0


Ингер Хагеруп

Сегодня мы свечу зажжем,
С тобой затеплим радость.
И рядом с трепетным огнем
С тобой мы вместе чуда ждем,
Сегодня мы свечу зажжем,
Зажжем ее на радость.

Сегодня две свечи зажжем,
Надежда в них и радость,
И рядом с трепетным огнем
С тобой мы вместе чуда ждем
Сегодня две свечи зажжем,
Надежда в них и радость.

Стихотворение в переводе Ирины Токмаковой.

 

Роратняя месса
Rorate caeli
(Я ее тоже пою - латинский вариант интереснее.)



Rorate caeli desuper, et nubes pluant iustum.
Rorate caeli desuper, et nubes pluant iustum.

Ne irascaris Domine, ne ultra memineris iniquitatis:
Еcce civitas Sancti facta est deserta:
Sion deserta facta est: Jerusalem desolata est:
Domus sanctificationis tuae et gloriae tuae,
Ubi laudaverunt te patres nostri.

Rorate caeli desuper, et nubes pluant iustum.

Peccavimus, et facti sumus tamquam immundus nos,
Et cecidimus quasi folium universi:
Et iniquitates nostrae quasi ventus abstulerunt nos:
Abscondisti faciem tuam a nobis, et allisisti
Nos in manu iniquitatis nostrae.

Rorate caeli desuper, et nubes pluant iustum.

Vide Domine afflictionem populi tui,
Et mitte quem missurus es:
Emitte Agnum dominatorem terrae,
De Petra deserti ad montem filiae Sion:
Ut auferat ipse iugum captivitatis nostrae.

Rorate caeli desuper, et nubes pluant iustum.

Consolamini, consolamini, popule meus:
Cito veniet salus tua: quare maerore consumeris,
Quia innovavit te dolor? Salvabo te, noli timere
Ego enim sum Dominus Deus tuus, Sanctus Israel, Redemptor tuus.

Rorate caeli desuper, et nubes pluant iustum.

Кропите, небеса, свыше, и облака да проливают правду;
Да раскроется земля и приносит спасение,
и да произрастает вместе правда. Я, Господь, творю это.

Не гневайся , Господи, и не вечно помни беззаконие,
Города святыни Твоей сделались пустынею,
Пустынею стал Сион.

Иерусалим опустошен,
Дом освящения Твоего и славы Твоей,
Где отцы наши прославляли Тебя.

Все мы сделались, как нечистый,
И все мы поблекли, как лист.
И беззакония наши уносят нас,
Ты сокрыл от нас лицо Твое,
И оставил нас погибать от беззаконий наших.

Призри, Господи, на скорбь народа Твоего,
И пошли Того, Кого Ты должен послать.

Пошли Агнца, Владетеля земли,
От скалы в пустыне, на гору дочери Сиона,
Чтобы снял ярмо плена нашего.
Утешься, утешься, народ мой,
Ибо скоро придет Спасение твое.

Почему снедает тебя горе,
Как если бы возвратилась скорбь?
Я спасу тебя, не бойся,
Ибо Я- Господь Бог твой,
Святой Израилев, Искупитель твой.

Ис.45:9
Горе тому, кто препирается с Создателем своим, черепок из черепков земных!
Скажет ли глина горшечнику: "что ты делаешь?" и твое дело скажет ли о тебе: "у него нет рук?"

10
Горе тому, кто говорит отцу: "зачем ты произвел меня на свет?", а матери: "зачем ты родила меня?"

11
Так говорит Господь, Святый Израиля и Создатель его: вы спрашиваете Меня о будущем сыновей Моих и хотите Мне указывать в деле рук Моих?

12
Я создал землю, и сотворил на ней человека Я
Мои руки распростерли небеса, и всему воинству их дал закон Я...

 

Генрих Исаак (15-16 век), Фландрия, Брабант.
Авторская Роратняя месса.
Написал свыше 50 песнопений, некоторые из них имеют в своей основе турецкие суфийские мелодии (возможно, слышал их во время турецкого визита в Вену).