С самым светлым и самым грустным ПРАЗДНИКОМ!

С Днем Победы!

​

Фрагмент фильма М. Хуциева "Был месяц май"​

 

Нодар Думбадзе
" Я вижу солнце":
ДАНКЕ ШЁН
И опять в нашем доме опустел ларь, опять остыл кеци. А до осени рукой подать. Еще неделя, и поспеет молодая кукуруза! И село ждало исхода этой недели, как мать в конце шестого месяца ждет прорезания первого зуба у своего первенца. Но пока кукуруза еще не поспела… А голод сосет, сосет под ложечкой…
– Сосойя, сбегай к Мине, возьми взаймы горшок муки! – попросила тетя.
– Никуда я не пойду, стыдно мне! Ступай сама!
– Я пока разогрею кеци, – нашла тетя причину.
– Кеци разогрею я.
– А кто наколет дрова?
– И дрова наколю я!
– Ольхи надо нарвать…
– Я нарву!
Тетя задумалась. Я понимал, что ей не хочется идти к Мине, неудобно просить муку у матери своего ученика. Но я боялся, что мне Мина может и отказать, а с тетей поделится последним куском мчади каждый, к кому бы она ни обратилась с просьбой.
– Сосойя… – начала тетя.
– Не проси, тетя, все равно не пойду, – прервал я ее. – Пойми, стыдно мне, стыдно, стыдно!
– А мне не стыдно?
– Мне еще больше стыдно!
Тетя взяла горшочек и вышла из кухни. Я выбежал во двор, выдернул из плетня несколько кольев, развел в очаге огонь, сунул туда кеци, поставил рядом медный кувшинчик с водой, набрал сухих ольховых листьев и стал дожидаться тети. Она скоро вернулась, поставила горшочек у очага и стала засучивать рукава.
– Что сказала Мина? – спросил я. Тетя высыпала муку в корыто.
– А, тетя?
– Налей воды! Я налил.
– Скажи, тетя!
Тетя стала месить тесто.
– Пусть, говорит, Сосойя снимет с огня кеци!
– А еще что?
– Пусть, говорит, Сосойя выстелет кеци листьями.
Я выполнил и это поручение. Тетя положила тесто на раскаленный кеци. Тесто зашипело. Я проглотил слюну.
– А еще что?
– Еще? Не смей, говорит, кормить этим мчади бессовестного Сосойю!
Тетя накрыла кеци куском жести и посыпала горячей золой.
– А ты что ей сказала?
– Сказала, что не посмею!
– А что она сказала?
– Если, говорит, Сосойя не заткнется, сунь ему в рот горячую головешку! – И тетя поднесла к моему носу головню.
Я заткнулся.
Трудно, очень трудно голодному мальчику сидеть у очага и ждать, пока выпечется мчади! Как медленно тянется время! А под ложечкой сосет, ох как сосет… Рот наполняется слюной, не успеваешь глотать ее!.. Я не в силах больше сдерживать себя. Я приподнимаю кусок жести. Из-под нее вырывается горячий, ароматный пар.
– Не лезь, Сосойя! Тесто еще сырое! – прикрикнула на меня тетя.
– Ну и что? Свиней и индюшек специально кормят сырым тестом! – оправдался я.
– Мчади не только для тебя! Уйди, говорю!
Я пересел. И опять потянулись невыносимые минуты. Чаша терпения переполнилась. Не устояв перед соблазном, тетя сама приподняла жесть.
– Рано еще, тетя! – сказал я.
– Слава богу, готово! – проговорила тетя и вынула из кеци полусырой мчади.
Я приволок низкий столик. Тетя сбросила на столик дымящийся мчади, достала из банки последнюю головку сыра. Я принес бутылку вина, солонку с солью, несколько головок лука-порея и сел. Тетя разломила мчади пополам, потом одну половинку еще на две части.
– Ну ешь, бездельник!
Я схватил свою порцию мчади и уже впился было в него зубами, как во дворе раздался чей-то робкий кашель.
Я и тетя обернулись к распахнутой двери.
Во дворе стоял и искательно улыбался худой, гладковыбритый, голубоглазый немец в зеленом вылинявшем форменном кителе и огромных чувяках.
– Немец, плен! – произнес он на ломаном русском языке.
Я вспомнил: ребята говорили, что в район на стройку пригнали двести немецких военнопленных. Люди со всех окрестных сел толпами валили поглядеть на диковинку – живых немцев. Для меня же это был первый «настоящий» немец, увиденный в жизни. Почему-то я встал. Встала и тетя.
– Гутен морген! – сказал немец и вежливо поклонился.
– Это военнопленный! – сказала тетя и невольно поправила волосы.
– Гутен морген! – повторил немец и еще раз поклонился.
– Гутен морген! – ответил я.
– Что ему нужно, Сосойя? – спросила растерявшаяся тетя.
– Не знаю. Пока что он только желает нам доброго утра… Чего тебе, фриц? – помахал я рукой.
– Гитлер капут! – выпалил немец, сложил правую ладонь наподобие револьвера и приставил к виску указательный палец.
– Это нам известно, газеты читаем. Ты скажи, что тебе нужно?
– Не понимай! – немец пожал плечами.
– Что нужно? – спросил теперь я по-русски.
– Иоганн… Их бин Иоганн! – Немец несколько раз ткнул рукой себя в грудь.
– Чего он привязался? – повернулся я к тете.
– А я почем знаю… – развела она руками.
– Хенде хох! – вспомнил я уроки военного дела. Немец испуганно взглянул на меня и поднял руки.
– Гитлер капут! – добавил я.
– Гитлер капут! – тотчас же подтвердил он, не опуская рук. Я не знал, как по-немецки звучит команда «отставить», поэтому подошел к немцу и почти насильно заставил его опустить руки вниз.
– Что ты хочешь, что? – повторил я вопрос.
– Хлеб… – произнес тихо немец.
– А-а, хлеб? Белый или черный?
– Не понимай…
– С маслом или с сыром?
– Хлеб… Бутер…
– Ага, бутерброд, значит?
– О, бутерброд! – обрадовался немец.
– Подвело животы, сволочи? Иди к своему Гитлеру, пусть он угостит тебя!
– Гитлер капут! – сказал немец безнадежно.
– Неужели?! Вот огорчил меня! – покачал я головой. Немец почувствовал иронию в моих словах и теперь обратился к тете:

– Хлеб, фрау, хлеб…
Губы у немца задрожали. Я проследовал за его взглядом и увидел, что он устремлен к нашему накрытому столику.
– С ума он сошел! Еще чего не хватало! Хлеба ему подавай! – сказал я тете. Она стояла побледневшая и молчала. Вдруг тетя повернулась, бросилась на кухню, схватила свой кусок мчади и подала его немцу.
– О, данке шён, фрау, данке зеер! – Немец дрожащими руками принял мчади и стал за обе щеки уплетать его.

С минуту тетя смотрела на жадно евшего немца, потом снова вернулась на кухню, вынесла весь оставшийся мчади и отдала ему.
– Тетя, ты с ума сошла?! – схватил я ее за руки.
– Отстань, Сосойя! – Тетя отстранила меня и опять побежала на кухню. Немец с недоумением смотрел на нас.


– На, немец, на! На тебе сыр, на тебе вино! Бери! – Тетя сунула в руку немцу весь наш обед и вдруг расхохоталась.
– Тетя! – испугался я.
– Молчи, Сосойя, молчи! Пусть берет все! Пусть! Что еще тебе, немец? Скажи, что еще дать тебе? – выговаривала тетя сквозь смех.
– Папирос, фрау… – расцвел немец.
– Дай ему табак, Сосойя!
– Нет у меня табака!
– Есть! Полный карман!
– Нету! – заупрямился я.
– Отдай сейчас же! – Тетя засунула руку в мой карман и протянула немцу полную пригоршню табака. – На, бери! Бери!

Руки у немца были заняты, поэтому тетя сама насыпала ему в карман мой табак, потом легонько подтолкнула его и сказала с улыбкой:
– Иди теперь, немец, иди!
– О, фрау, данке зеер, данке шён!
– Иди, иди, немец!
Я смотрел, вытаращив глаза, на смеявшуюся тетю и не мог понять, что с ней происходит.
– Данке, фрау! – еще раз поблагодарил немец и стал пятиться к калитке.
– Не за что!
Тетя обняла меня, крепко прижала к груди и вдруг разрыдалась. Перепуганный немец поспешно вышел со двора.
– Что с тобой, тетя? Почему ты плачешь? – спросил я еще более испуганно.
– Ничего, Сосойя, ничего! Посмотри на него! – И она показала на удалявшегося немца.
– Ну и что?
Тетя опять заплакала, потом засмеялась, снова заплакала.
– Видишь? Видишь, Сосойя? Видишь?!

Каждый, кто взглянул бы сейчас на тетю, принял бы ее за сумасшедшую. Но мне никогда еще не приходилось видеть на лице моей тети столько радости и счастья!


Ночь. Я лежу в своей постели и мечтаю о приятном сне. Я люблю сны; спящий человек, не видящий снов, все равно что покойник. Я считаю так: днем, когда мы ходим, разговариваем, спорим, – мы живем. Ночью, когда мы спим и не чувствуем ничего, – мы мертвы. Следовательно, тот, кто не видит снов, половину своей жизни проводит зря, в состоянии покойника. Я же все свои шестнадцать лет прожил сполна, потому что за редким исключением каждую ночь вижу сны. Во сне, как и днем, я хожу, разговариваю, смеюсь, плачу. Во сне, как и днем, мне бывает холодно и жарко, весело и скучно, радостно и грустно. Вот потому и хочется мне увидеть приятный, хороший сон. Я каждый раз перед сном разговариваю с тетей для того, чтобы продолжить этот разговор во сне. Тетя никогда не делится со мной мыслями до конца, а во сне она всегда откровенна, во сне она ласкает, целует, наставляет меня, говорит, что нет у нее на свете никого дороже меня… Вот и сейчас мне хочется поговорить с тетей, но что-то сдерживает меня. После сегодняшнего события я растерян, смущен. Потому и лежу я молча и мечтаю о приятном сне…
– Сосойя!
– Да, тетя?
– Спишь?
– Нет, тетя, какой там сон!
– Видел того немца?
– Лучше бы мне не видеть проклятого! – проворчал я, и опять под ложечкой у меня засосало.
– Конец войне, Сосойя, конец! – Тетя присела в постели.
– Кто это сказал?!
– Конец войне, Сосойя!.. Раз мы дожили до того дня, когда немецкий солдат пришел к нам и попросил кусок хлеба, – значит, войне конец! Понимаешь?
Я не ответил.
– Ты не обижайся на меня, Сосойя… Я была готова отдать ему весь дом, не то что мчади…
Прости меня, Сосойя…
– Что ты, тетя!
– Подумай, Сосойя, что это значит! Немецкий солдат попросил у нас хлеба!
– Да, тетя!
Тетя помолчала, потом очень ласково спросила:
– Сосойя, ты голоден?
– Нет, тетя, ничуть! Мне совсем не хочется есть!
– И мне тоже…
– Ну тогда заснем, тетя…

…Сон не шел… Пропели первые петухи… Я встал, подкрался к тетиной кровати. Она спала и улыбалась во сне. Тете снился приятный сон.
Зачастили петухи. Я вышел во двор. На склонах гор, крышах домов, плетнях таял легкий, прозрачный, фиолетовый туман. Над селом занималась заря...

 

Из Википедии:
О фильме "Хиросима - любовь моя".

​

​

На русском здесь: http://watchcinema.ru/video/216698/​

​

Критик Божович В. решительно отводил упрёки, что режиссёр-де сопоставил несоизмеримое: трагедию прозванной «немецкой подстилкой» девушки из маленького Невераи гибель сотен тысяч; критик и историк искусства видел в этом как раз главную гуманистическую заслугу А.Рене.​

«Совесть неделима. И человечество только тогда окажется на уровне требований гуманизма, когда гибель одного безвинного будет восприниматься как трагедия, равная Хиросиме. Тогда и только тогда станут невозможны новые Хиросимы».​

…Любовь стала страданием. Мотив любви и мотив страдания возникают в фильме одновременно с первого же эпизода. Кадры любовных объятий чередуются с документальными кадрами, повествующими о трагедии Хиросимы, в то время как в закадровом диалоге тоже сливаются темы любви и атомной катастрофы. Героиня говорит о своей любви, а в это время мы видим, как щипцы хирурга извлекают глазное яблоко у человека, изуродованного атомным взрывом.​

Тот, кто по-настоящему пережил, прочувствовал трагедию Хиросимы (а это было лишь очередное звено в цепи преступлений XX века), никогда уже не сможет смотреть на мир прежними глазами. Именно так и происходит с героиней Алена Рене — его лирической героиней. …Она „всё видела в Хиросиме“, сумела почувствовать и понять весь ужас происшедшего, потому что у неё в жизни была своя Хиросима, имя которой — Невер.​

Там, в маленьком провинциальном городке, шестнадцатилетняя девочка встретила свою первую „немецкую любовь“, которую оборвала смерть, там она столкнулась с несправедливостью и насилием, познала страдание, отчаяние, ненависть. Это была совсем маленькая „личная“ Хиросима, в одну миллионную долю настоящей, — вполне достаточно, чтобы изуродовать одну человеческую жизнь. В „Хиросиме“ любовь воссоединяет распавшееся время. Она оказывается сильнее мучительных воспоминаний и страха перед грядущим. Тем самым человек обретает власть над своей судьбой. Это шаткое равновесие всё время под угрозой: время непрерывно „размывает“ реальность, подтачивает связь двух существ.​

„Я и тебя забуду, я уже начинаю тебя забывать“, — восклицает героиня, обращаясь к любимому. Но каким бы хрупким ни было взаимопонимание двух людей, оно всё же оказалось возможным».​

Через сорок лет после выхода фильма, Михаил Трофименков выразил своё понимание в экспрессивной аннотации:​

​

«Обожжённые любовным потом тела чередуются на экране с сожжёнными бомбой трупами. Заниматься любовью — удел выживших счастливцев, но и у любви — привкус пепла и крови.​

„Ты ничего не видела в Хиросиме“, — так разговаривают любовники в постели в фильме Рене, археолога памяти, архивиста страданий. Сведённые судорогой оргазма пальцы разжимаются, высвобождая прошлое. Как снимать немыслимое, чтобы не впасть в порнографию смерти, не сойти с ума? Фильм дробен, как сама человеческая память, желающая и не способная забыть. Он разорван, как разорваны историей судьбы любовников и тела случайных прохожих. Тень человека на плитах Хиросимы, скорчившийся труп немецкого мальчика-солдата, убитого из засады по пути на свидание. Рубцы на телах японцев, рубцы на душе француженки, обритой наголо „шлюхи“. Только пережив все это заново и вместе, безымянные герои обретают имена. При этом они перестают быть людьми.​

​

„Хи-ро-си-ма, это твоё имя“, — говорит Она.​

​

„Это моё имя, — соглашается Он. — А тебя зовут Невер“».​

.

 

Булат Окуджава

• 
  ***

Ах, что-то мне не верится, что я, брат, воевал.
А может, это школьник меня нарисовал:
Я ручками размахиваю, я ножками сучу,
И уцелеть рассчитываю, и победить хочу.

Ах, что-то мне не верится, что я, брат, убивал.
А может, просто вечером в кино я побывал?
И не хватал оружия, чужую жизнь круша,
и руки мои чистые, и праведна душа.

Ах, что-то мне не верится, что я не пал в бою.
А может быть подстреленный, давно живу в раю,
И кущи там, и рощи там, и кудри по плечам...
А эта жизнь прекрасная лишь снится по ночам.




***
Впереди идет сержант.
На груди лиловый бант.
А в глазах его печальных - и надежда, и талант.

Он не любит воевать.
Он не хочет убивать.
Он ничьи не может жизни у природы воровать.

А за ним идет солдат
не высок, не бородат.
Он такому командиру и признателен, и рад.

У него в дому жена.
Не нужна ему война.
А уж если разобраться, то кому она нужна?

Эти двое - просто сон
в обрамлении погон,
исключение из правил, а не норма, не закон.

А у прочих все не так:
все вояки из вояк,
а с вояками такими уцелеть нельзя никак.

 

Ну, вот, прошел год, снова весна, снова День Победы.
День памяти.
Пусть будет мир - всегда, всюду.
Беда одна - как гнусно, как быстро, чудовищно быстро забываются трагические уроки. Как отвратительны попытки перекроить историю.
Пусть будет иначе, хотя бы среди нас.



Иванова ива
Арсений Тарковский

Иван до войны проходил у ручья,
Где выросла ива неведомо чья.
Не знали, зачем на ручей налегла,
А это Иванова ива была.

В своей плащ-палатке, убитый в бою,
Иван возвратился под иву свою.

Иванова ива,
Иванова ива,
Как белая лодка, плывет по ручью.