Магнаты и миллионщики

Это значит , что когда-то княжество было маленьким, но владетельным. Однако в процессе политической перестройки, связанной с упразднением Священной Римской империей, лишилось самостоятельности. При этом по традиции династический статус за его бывшими владельцами признаётся.

 

О несвижских парках http://dmitrij-kr.livejournal.com/66134.html

 

На второе место, пожалуй стоит поставить род графов Потоцких

Потоцкие

Станислав Феликс Потоцкий (по прозищу Щенсный) имел в 18 веке 130 000 душ (по другим данным 160 000) , 4 города, 1,5 млн. десятин земли и 3 млн. злотых дохода. (500 000 рублей) (ум. 1805).


В отличие от Радзивилла он был сторонником России, и спсобствовал разделу Речи Посполитой (за что потом патриоты надругались над его мёртвым телом).

широкой известностью пользовалась его последняя жена София Витт (Глявоне), гречанка и бывшая рабыня.



Она пережила мужа, оставив после смерти (1822 г.) 60 миллионов рублей деньгами.

Наследниками Станислава Феликса были 7 сыновей и 9 дочерей:
.Ежи ум. 1810.
.Ярослав 1838 . 1832 г. имения конфискованы.
Влодзимеж у. 12 г. бездетн.
Станислав (ум. 1831), женат на Екатерине Ксаверьевне Браницкой 9видимо принесшей значительное приданное). оставил 2 дочери. Одна незамужем вторая за Августом Потоцким
Александр владелец Умани. 1832 имения конфисованы
Мечислав влад Тульчина (освободил многие тысячи крестьян), 60-е продал имения за более чем 3 430 000 франков племяннице Строгановой (дочери Болеслава). Оставил после себя 80 млн. франков деньгами.
Болеслав влад Немирова. Ум. 1892

Мощный удар благосостоянию Потоцких нанесли конфискации после польского восставния 1830 г. в котором многие из них участвовали.

Тем не менее уже после всех конфискаций Потоцкие
вместе владели на Украине более 54 000 душ (а не меньше земель у них было и в Белоруссии)

К 1900 г. Потоцким принадлежало на Украине 107 00 десятин и в Белоруссии 127 600 десятин земли.

 

ок. 20 миллионов рублей по тогдашнему курсу.

 

дворец в Тульчине


парк Софиевка в Умани

 

из Вики:
"Детство и юность

Станислав «Щенсный», второе имя Щенсный (Станислав-Феликс, Феликс-Щенсный означает «счастливый»), родился в 1753 году (по другими сведениям в 1752 г.) и был единственным сыном магната Франца Салезия Потоцкого. Юность провёл в родительском поместье — в Кристинополе в Галиции. Его воспитателем был ксендз Вольф. Вольф старался воспитать у юного графа высокую мораль, чувство ответственности, милосердия и заботы о крестьянах. Отец и мать Щенсного были очень строги, а мать даже деспотичной по отношению к сыну. Родители надеялись на выгодный династический брак с княжеским или графским родом. Однако Щенсный полюбил Гертруду, дочь графа Я. Комаровского, который владел только несколькими селами. С Гертрудой Щенсный тайно от своих родителей обвенчался в 1770 году. По приказу Салезия Потоцкого беременную Гертруду похитили и увезли в монастырь. Чтобы по дороге она криком не привлекала внимания, ее накрыли подушками, под которыми она задохнулась. Труп Гертруды сбросили в прорубь. Узнав об этом, юный Потоцкий пытался покончить жизнь самоубийством, но его спас джура. Отец Гертруды начал судебное дело, которое угрожало Салезию Потоцкому изгнанием из Польши. Не выдержав позора в начале 1772 года внезапно умерла мать Щенсного, Ганна Ельжбета, а 11 октября того самого года умер и Салезий Потоцкий. Так, 20-летний Станислав Щенсный стал единственным хозяином огромного имения, обремененный миллионными долгами отца.
[править]
Магнат

Поскольку после первого раздела Польши Галиция отошла Австрии, молодой магнат не захотел жить в Кристинополе. В ноябре 1774 года Потоцкий женился вторым браком на знатного рода молодой графине Юзефине Амалии Мнишек и через год перенес свою резиденцию на территорию Польши в Тульчин. Все свои имения в Галичине он отдал графу Попинскому, который обязался выплатить долги его отца и передал Потоцкому на 50 лет право пользования государственным Звенигородским староством.

В 1774 году впервые посетив свои имения на Правобережной Украине, Потоцкий был поражен красотой и щедростью этого края. Он решил заняться ведением хозяйства. В 1782 году в Тульчине был построен прекрасный дворец; здесь же заложили большой парк. Странствуя с молодой женой по Европе, Щенсный привез из Италии в Тульчин много саженцев пирамидального тополя и других растнеий.

В своих имениях Потоцкий большое занимался животноводством, сельским и лесным хозяйства. В имениях высевали новые на то время для тех мест сорта пшеницы, ржи, овса. Крестьян постепенно переводили на так называемый генеральный чинш, то есть вместо всех повинностей они выплачивали деньги. Когда же крестьян, переведенных на такой чинш, привлекали к работе на помещика, им платили деньгами. Такая форма расчета была выгодна крепостным и содействовала развитию их хозяйственной инициативы. В разработанной для имений Потоцкого инструкции ключевому эконому указывалось, что «эконом должен к подчиненному (крепостному) относиться как к человеку, но если он не может, что тяжело вообразить, то, во всяком случае, он должен подчиненного считать за важнейшее имущество хозяина, которому он служит». В другом пункте говорится, что каждый подчиненный должен жить не в землянке, а в надземной хате, которую должен построить определенный десяток крестьян. Ключевой эконом должен следить, чтобы все крестьяне через каждых 6 лет садили в своем дворе определенное количество яблонь, груш, вишен и шелковицы. Обязывались также крестьяне на своем дворе, а также в оврагах и других непригодных для пахоты землях высаживать для своих потребностей быстрорастущие деревья — ивы и тополя.

На Украине Потоцкому принадлежало около полтора миллиона гектаров, на него работало 130 тысяч крепостных, а годовая прибыль имений составляла 3 миллиона злотых.
[править]
Первые шаги в политике

С 1773 года Потоцкий погрузился в политическую жизнь Польши. Он получил от короля звание воеводы Русского. Земли воеводства — Галичина — принадлежали тогда Австрии, и звание воеводы было формальным, однако это звание давало право считаться сенатором. На польском сейме 1784 года Потоцкий объявил, что дарит Речи Посполитой артиллерийский полк и будет обеспечивать его дальнейшее содержание. Этот полк должен был стоять в Тульчине, и для создания артиллерийской части сюда в 1786 году направили поручика Л. Метцеля, будущего зодчего «Софиевки». Когда на польском сейме в 1788—1789 гг. дела пошли не так, как желали магнаты, Потоцкий с семьей выехал в Вену и много путешествовал за границей.

В мае 1791 года польский сейм принял новую конституцию и законы, которые ограничивали права феодалов. Это вызвало неудовлетворенность среди польского дворянства. Потоцкий примкнул к «русской партии», целью которой было восстановление магнатства и старого хозяйства, называемого «польской свободой». В октябре 1791 года Потоцкий вместе с гетьманами Северином Ржевуским и Ксаверием Браницким прибыли в Яссы на главную квартиру российских войск, которые принимали участие в войне с Турцией, для обсуждения планов борьбы за свои права. Вероятно именно здесь, в Яссах, Потоцкий познакомился с прекрасной гречанкой Софией — женой генерала российской армии, коменданта Херсона графа Юзефа Витта.
[править]
В пророссийской партии

Потоцкий вместе с другими магнатами послали императрице Екатерине II проект «конфедерации» с целью низвергнуть тогдашнее польское правительство и создать новое, в котором они играли бы главенствующую роль. Защищая, с одной стороны, преимущества и власть дворянства, а с другой — союз с Россией, Потоцкий скоро утратил любовь своего народа, которой пользовался прежде. Отказавшись от должности Русского воеводы, чтобы быть избранным брацлавским депутатом в сейме, он прибыл в Варшаву, надеясь попасть в председатели сейма. Сейм собрался 6 октября 1788 года, — и, к большому изумлению Потоцкого, он не был выбран председателем. В это время сюда приехала красавица София Витт, с тайными поручениями от русского правительства. С первой же встречи Потоцкий страстно влюбился в Софию, но пока ещё сумел противостоять своей страсти. Когда Потоцкий предложил союз с Россией, против него поднялись голоса, что он изменник. Раздраженный клеветой, сыпавшейся на него, и не способный к оппозиционной борьбе, он покинул сейм и вернулся на Украину.

В письме от 13 мая императрица Екатерина писала Потёмкину: «Этот добродетельный гражданин может быть уверен, что я никогда не забуду чувства, которое он выразил относительно меня и моей Империи». Императрица уверяла, что воспользуется первым же случаем, чтобы выразить свою признательность его жене и детям.

В 1790 году в Яссы к Потемкину приехали родовитые поляки, недовольные реформаторскими стремлениями прогрессивной партии и искавшие поддержки России. София Витт, бывшая здесь, также попала, по словам Ралле, в число орудий, которыми старались склонить Потоцкого на свою сторону. Потоцкий примкнул к конфедерации. Наградой за это была любовь Софии, которую Потоцкий купил у её мужа Витта. Екатерина II через графа Безбородко передавала Потоцкому и Ржевусскому, что они и все сторонники старого образа правления найдут в ней истинного друга. Наконец, 29 декабря был подписан мирный договор.

В январе 1792 года польский сейм отстранил Потоцкого от всех государственных должностей.

В феврале 1792 года Потоцкий и Ржевусский поспешили явиться в Санкт-Петербург как преследуемые изгнанники, лишённые своих званий и имений личными врагами и врагами России, и просили у государыни защиты и восстановления прежней, гарантированной ею конституции. Они были приняты радушно и с участием. «Как не принять их» — сказала императрица — «Потоцкий уже 30 лет нам верен и преданный друг России, а другой из врага сделался другом». Екатерина решила вмешаться в польские дела прежним путём: она обещала Потоцкому озаботиться неприкосновенностью их владений и сильной поддержкой конфедерации ниспровергнуть сделанные в Польше нововведения. В апреле часть русских войск из Турции, под командой Каховского, велено было двинуть в Польшу и перейти Днепр. Императрица приказала Каховскому признать Тарговицкую конфедерацию и действовать с ней заодно. Следуя за русскими войскам и под их защитой, конфедерация графа Потоцкого в Тарговицах открыла заседания и обнародовала конфедерационный акт, под которым первым подписался граф Станислав Щенсный, а за ним и другие. В этом акте конфедераты клятвенно обещались «уничтожить конституцию 3-го мая, могилу свободы» и не расторгать своего союза до тех пор, пока не восстановится прежняя свобода и республиканский образ правления.

Вскоре республиканские войска присоединились к конфедерации, а удачные действия русских побудили и короля примкнуть к акту Тарговицкой конфедерации, и 19 августа были восстановлены в Польше порядки, существовавшие до 3 мая 1791 года, и произведена присяга войск и жителей королю и Тарговицкой конфедерации.

В мае 1792 в Торговице, пограничном городке имений Потоцкого, был провозглашен манифест конфедерации магнатов, направленный против польской конституции, а Потоцкий стал маршалом Тарговицкой конфедерации. Накануне второго раздела Речи Посполитой Потоцкий покинул Польшу, предав управление своими имениями жене Юзефине, и поселился в Гамбурге. Позже обратился с письмом к Екатерине И: «Если Е. и. в. признает возможным, чтобы я носил мундир ее армии, это сделает меня чрезвычайно гордым и чрезвычайно счастливым…»

31 августа последовало торжественное соединение польской и литовской конфедераций в Брест-Литовске. 14 сентября Потоцкий получил от Екатерины рескрипт с благодарностью; кроме того, графиня Потоцкая была пожалована в статс-дамы (1792), а сам он получил орден Святого Андрея Первозванного. 6 октября граф Станислав представил императрице план будущей формы правления республики, который должен был поступить на рассмотрение сейма при конфедерации.

Тарговицкая конфедерация, благодаря России и как её орудие, одержала верх. Управлять Польшей начала другая партия — Станислава Феликса Потоцкого, стремившаяся, подобно предыдущей, не столько к общему благу, сколько к личному. 14 октября заседания её начались в Гродно, куда приехал и Потоцкий со своей возлюбленной Софьей, которая теперь уже открыто повсюду выезжала с ним. Главная деятельность конфедератов была устремлена на уничтожение всех законов Четырёхлетнего Сейма. Вся власть перешла в их руки, и они щедро пользовались ею для своих выгод. Но вскоре возникла угроза конфедерации со стороны Пруссии. Потоцкий обратился с просьбой о защите к российской императрице. Конфедерация пребывала в неопределённости и страхе. Курьер привёз графине Потоцкой из Петербурга орден Святой Екатерины 1-ой степени и собственноручное письмо императрицы, но русский двор молчал. Наконец 27 марта в 10 часов утра был обнародован манифест о присоединении к России некоторых областей Польши. Правление конфедерации в них было уничтожено, и население присягало императрице. Польские войска также присягнули Екатерине.

В 1795 году Потоцкий прибыл в Санкт-Петербург, где при дворе находилась его жена Юзефина, статс-дама Екатерины II. С 1797 Потоцкий — генерал русской службы.

Все огромные имения Потоцкого, при переходе под русское владычество, остались за ним. В это время Потоцкий совершенно подчинился прекрасной Софии, так как только она ещё и привязывала его к жизни в том отчаянном положении, в котором он очутился после Второго раздела Речи Посполитой. Вскоре к одиночеству присоединилось безденежье: Иосиф Витт послал Потоцкому ультиматум: или немедленно вернуть жену, или выплатить баснословную сумму. Тогда Потоцкий решил развестись с Юзефиной; граф и графиня Витт тоже должны были развестись. В начале 1796 года Потоцкий вернулся с Софией в Россию. 30 октября 1798 года он был уволен от службы. Все попытки его к разводу оказались тщетными: Юзефина не соглашалась. Долгий торг Потоцкого с Виттом, наконец, кончился, и первый приобрёл Софию более чем за 2 миллиона польских злотых.

В начале 1798 года умерла Юзефина. 17 апреля того же года близ Тульчина совершился брак Софии Константиновны Витт, урожденной Глявоне, с ее старым возлюбленным. Потоцкие поселились в Умани; здесь Щенсный развёл огромный сад, который, в честь своей третьей жены, назвал «Софиевка» (ныне — исключительный по своей красоте и обилию редкой растительности дендрологический парк, посещаемый тысячами туристов со всего света). Жизнь их потекла спокойно, в кругу старых друзей Потоцкого, разделявших с ним участие в злосчастной конфедерации. Мало-помалу и некоторые другие магнаты вспомнили дорогу в Уманский дворец.

15 марта 1805 года, Потоцкий скончался. Гроб с телом был поставлен в костёле и оставлен на всю ночь. Ночью, неизвестные сняли с покойника мундир, забрали все ордена и драгоценности, а совершенно обнажённое тело поставили и облокотили об стенку, рядом был приколот клочок бумаги с надписью «за измену отчизне». Поляки не простили Потоцкому его предательства.

После смерти мужа вдова его занялась устройством своего имения и благотворительностью и обратилась в образцовую семьянинку, оставив по себе добрую память. От брака с Потоцким она имела трёх сыновей и двух дочерей-красавиц, из которых графиня Софья была замужем за графом П. Д. Киселёвым, а графиня Ольга — за Л. А. Нарышкиным. Графиня София Потоцкая (род. в 1766 г.), известная под прозвищем «la belle Phanariote», умерла в 1822 году в возрасте 56 лет."

 

О Софии Потоцкой http://pomnipro.ru/memorypage1468/biography

 

На теретье место князей Любомирских.

Любомирские

Станислав Любомирский , ум. 1793. владелец Ровно, был вотчинником 31 города и 738 селений, которые приносили в то время доходу около 2.400.000 злотых в год. (по др. даннным 2 919 641 злотых) Содержал собственное войско в 4000 человек.




Наследовали ему 4 сына,
Старший Францишек Ксаверий получил 9 городов, 179 сел и более 100 000 «душ мужеска пола». Проживал в своей резиденции в г. Смела. Ум.1819
В 1787 продал Смелу с 65 000 душ (вкл город и 6 местечек, 180 сёл и деревень) Потёмкину. имел 4 сыновей от трёх жён.

второй - Александр умер в 1808 г. оставив единственную дочь Розилию Ржевусскую


третий - Юзеф (ум. 1817), наследовал г.Ровно . имел 2 сына (Ровно наследовал младший – Фредерик, поскольку старший выехал в Австрию)

четвёртый - Михаил (ум. в 1825 г.), владелец г.Дубно, оставил после себя сына Юзефа

 

"Читаем:Князь Михаил Любомирский (1752-1825) - "владелец имений в Дубно, масон, полковник войск коронных 1776, шеф режимента ординации Острожской 1779, ген.майор войск коронных, ген.лейтенант 1790".
Жаль, что нигде не нашла его изображения. А личность интереснейшая.Я о нем уже упоминала,когда писала о Луцкой браме, в которой приходили собрания общества масонов,основателем которого был князь Михаил Любомирский. Брак с Магдаленой Рачинской приумножил его богатство на три миллиона злотых. Жил князь припеваючи, устраивал всемозможные увеселительные мероприятия - как раз было время Контрактов.Самым успешным был 1787 год. Ежедневно на балы съезжались до 300 человек, среди которых было немало светских львов и львиц Речи Посполитой. Но самыми значительными были три последних дня ярмарок-контрактов. В это сейчас трудно поверить,но в Дубно устраивались кровавые битвы диких зверей, балеты с пантомимами, конные скачки и всевозможные комедии, в которых участвовали знаменитыеактеры своего времени.
У князя Михаила был свой замковый оркестр, в котором он солировал,т.к. был не только большим любителем музыки,но и сам играл на скрипке.И пишут, что очень талантливо. У короля Станислава Августа князь был в любимчиках и постоянно повышался в военных чинах. Сидел в замке, а дослужился до генерал-майора коронных войск. Но вот тут-то и не повезло. Началась русско-польская война, и пришлось генерал-майору показать себя в ратном деле. А так как военного опыта не имел, то и командовал неумело. В битве при Зеленцах (совсем рядом с моим местом проживания) не выдержал наступления российских войск и с позором отступил. И хотя битва закончилась победой поляков, до конца своих дней потерял доверие у своих современников и историков.
Финал его жизни был печальным. Пережил всех своих сыновей и умер так, что даже дата смерти его не известна - то ли в 1823, то ли в 1825 г.
Наследовал Дубно его брат - князь Юзеф Любомирский (1785-1870) - страстный любитель карточных игр. (на самом деле это его сын - М.А.) В замке он появлялся редко, так как жил с женой в своих многочисленных имениях, а в Дубно приезжал только для того, чтобы предаться картежной страсти втайне от супруги.. Наделал много карточных долгов,но тем не менее был титулован сенатором-кастеляном Польского Королевства.
Когда же его дела вообще пришли в упадок, то было решено продать и город и, конечно же, свое имение - крепость. Покупатель нашелся - российские власти ( в это время территория Волыни после третьего раздела Польши уже входила в состав Российской империи) решили сделать Дубно губернским городом вместо Житомира. Но князь Юзеф заломил такую сумму, что власти отказались от сделки. Вот тогда-то князь и выехал тайно,в Западную Европу, прихватив вместе с собой остатки коллекционных сокровищ князей Острожских, которые продал и жил припеваючи до конца своих дней.

А продажу Дубно поручил соему сыну Марцелию. (1810-1866).
Князь Марцелий Яблонский пошел по стопам своего отца, страсть которого к игре в карты стала для него "хорошим" примером. Женитьба на Ядвиге Яблоновской, которая после рождения сына стала полупарализованной ничуть не повлияла на его поведение. В 1844 году княжеские долги составляли 2 800 000 злотых. А тут еще вдобавок влюбился в актрису-француженку Элизу Тибольт.

Его законная супруга Ядвига Яблоновская была очень интересной особой,приближенной к государю Николаю Первому. Я знала, что в нескольких км от моего Нетишина в селе Кривин было имение Яблоновских. Для меня было новостью, что именно там провела много лет больная жена большого картежника и "марнотрата" Марцелия Яблоновского. (Если соберу достаточно материала,то обязательно о ней расскажу).
Торги за продажу Дубно тянулись еще шесть лет. Сумма была назначена настолько большая, что российские власти все-таки окончательно отказались от покупки. Дубно вместе со всеми его окрестными селами были выставлены на публичные торги. И в 1869 году нашлась богатая покупательница. Это была княгиня Елизавета Барятинская. В Дубненском замке она не жила, а через год продала его военному ведомству." (http://zalgalina.livejournal.com/38173.html)

 

замок в Дубно

 

видимо земельных владений в России он не имел, поскольку служил во французской армии. Зять его принял ислам, жил на востоке и погиб, сражаясь с русскими в польское восстание в 1831 г.

 

"При Любомирском ровенский двор стал центром беспечной и разгульной жизни польского шляхетства. Окружение богатого князя стремилось предупреждать малейшие его капризы. Поклонник охоты, он как-то пожаловался на отсутствие вблизи рощи, где бы водились зайцы. И когда князь был в отъезде, угодливые приятели согнали со всей округи тысячу подвод с молодыми деревцами и высадили довольно обширный лесок с правильными просеками, запустив в него множество разных зверей. Для охраны замка дворца был сформирован отряд янычар, расквартированный в предместье Басов Кут. "Приходилось только удивляться, - писал Т. Стецкий, разительному контрасту убогой бедности города и блеска двора Любомирских". В конце концов непомерные амбиции и сумасбродство дряхлеющего Станислава Любомирского вынудили польского короля подписать грамоту на передачу владений его сыновьям.

Новый владелец города, Юзеф Любомирский, отличался более рассудительным и сдержанным нравом. Он продолжил перестройку замка, окончательно превратив его в великолепный дворец. Из Италии был приглашен художник Вилляни, украсивший фресками стены и софиты. Другой художник - Лукашевич - выполнил портреты здешних князей. Заново был очищен и углублен пруд, а в дворцовом саду, заложенном Бургиньоном, появились каменные статуи, карусели, площадки для игр и развлечений. В 1815-1817 годы дворец снова перестраивается, на этот раз приобретая ампирные черты, в частности шестиколонный портик в лоджии главного фасада и настенные украшения. Вблизи заново устраивается парк, заложенный Д. Миклером.
В 1836 году дворец приходит в запустение, брошенный своим владельцем, более сотни лет являя собой громадные развалины, сохранившиеся ныне лишь невидимыми фундаментами под ровным травяным газоном современного парка."
(http://www.uhistory.ru/proishozhdenie-goroda/1043-rovno.html)

 

сам город в это время уже не был частным.

 

сын Юзефа Фредерик оставил по себе память как основатель Ровенской гимназии. Дворец был им заброшен так-как содержать его он был уже не в состоянии. наследником его был сын Казимир Анастасий - меценат и композитор.

 

На четвёртое графов Браницких

Браницкие

В отличие от вышеназванных магнатских родов, взлёт Браницких в основном происходит в 18 в.
Падение Речи Посполитой не как не отразилось на благосостоянии Браницких, а брак Ксаверия Браницкого с племянницей Потёмкина Александрой Энгельгардт напротив его весьма укрепил.

Сам Ксаверий (ум. 1819) владел городом Белая Церковь и имел 2 миллиона злотых дохода.


Александра умерла в 1839 г. её личное оценивалось в 28 милионов рублей.
Их дети:

Сын Владислав (ум. в 1843 г.) владел 120 000 душ и, видимо, был на тот момент богатейшим из польских магнатов , 4 сына , 2 дочери.



Елизавета – гр. Воронцова (см. выше) , приданное её возможно составило ок. 20000 душ
Софья за Артуром Потоцким и Екатерина за Станиславом Потоцким (см.выше),
надо думать, получили немногим меньше.
Сын Артура и Софьи Адам Юзеф Потоцкий женился на дочери Владислава - Екатерине Браницкой. Жили они в Кракове (не в России) и имели кучу детей.

Владислав Ксаверьевич был женат на дочери Щенсного Потоцкого (см. выше) - и имел помимо упомянутой Екатерины ещё одну дочь и 4-х сыновей. В 1858 г. этим сыновьям принадлежало на Украине более 83 000 душ. после восстания 1863 г. двое и сын третьего эмигрировали, а имения были конфискованы
у четвёртого - Владислава Михаила была дочь (за Радзивиллом), но реально наследовала ему жена Мария Евстафьевна (ум. в 1918 г.)
В нач. 20 в. этой семье принадлежало 167 000 десятин земли на Украине.

 

Из мемуаров Казановы:
"Ксаверий Браницкий, коронный подстолий, кавалер ордена Белого Орла,
полковник уланов, молодой красавец, шесть лет служивший во Франции, друг
короля, приехавший из Берлина, где вел переговоры с Фридрихом Великим как
посланник нового Польского государя, был первым любовником Бинетти. Ему
открыла она свои горести, ему поручила отмстить директору театра, каковой не
упускал случая досадить ей. Браницкий, верно, в ответ поклялся исполнить ее
волю и, ежели случай не представится, изыскать его. Но избрал поляк образ
действий необычный и необыкновенный.
Двадцатого февраля пан Браницкий был в опере и, против обыкновения,
после второго балета прошел в уборную, где переодевалась Катаи, дабы
поухаживать за ней. При ней был один Томатис, который там и остался. Он
счел, и она тоже, что, поссорившись с Бинетти, Браницкий явился уверить ее в
победе, коя была ей ни к чему; но все же она была весьма ласкова с
вельможей, пренебрегать милостями коего было вовсе не безопасно.
Опера давно кончилась. Катаи собралась домой и галантный подстолий
предложил ей руку, чтоб проводить до кареты, стоявшей у дверей, а Томатис
пошел следом. Я тоже стоял у входа, поджидая свою, снег валил хлопьями.
Выходит Катаи, лакей распахивает дверцу ее визави, она садится, за ней пан
Браницкий, а Томатис стоит в растерянности. Вельможа велит ему садиться в
его карету и ехать следом; Томатис отвечает, что ни в какую карету, кроме
как в свою, не сядет, и покорнейше просит его выйти. Подстолий кричит
кучеру:
"Пошел!", Томатис: "Стой!" -- кучер слушается хозяина. Тут подстолий,
принужденный сойти, велит своему гусару дать невеже пощечину, что тот и
делает, да так споро, что бедняга Томатис и вспомнить не успел, что у него
на поясе шпага, коей должно пронзить бесчестного палача. Он сел в визави и
отправился домой, где, верно, переваривая пощечину, не смог как следует
отужинать. Я был к нему зван, но, быв свидетелем сего скандального
происшествия, не осмелился ехать. Я поехал домой в грусти и печали, боясь,
что и на меня падает позор бесчестной сей пощечины. Я размышлял, не был ли
измыслен афронт самой Бинетти, но, рассудив, как дело шло, счел сие
невозможным, ибо ни Бинетти, ни Браницкий не могли предугадать дерзости
Томатиса.
Поразмыслив дома о сем печальном приключении, я счел, что Браницкий,
сев в визави Томатиса, не погрешил против правил галантности. Он не стал
церемониться, но он поступил бы так же, будь Томатис близким его другом; он
мог угадать итальянскую ревность, но не подобное сопротивление; если б
угадал, то не довел бы дело до афронта, понуждающего убить обидчика.
Оскорбление требовало отмщения, он распалился и избрал первое, что пришло в
голову,-- пощечину! Это было слишком, но все же меньшее из зол. Заколи он
Томатиса, его сочли бы убийцей, ведь челядь Браницкого не дала бы актеру
обнажить шпагу.
И все-таки я полагал, что Томатис должен был убить слугу, пусть даже
рискуя жизнью. Для этого надобно меньше смелости, чем понудить коронного
подстолия покинуть карету. Мне казалось, что Томатис напрасно не подумал,
что Браницкий вскипит, и не был настороже, когда случился сей афронт. Виной
всему, полагал я, Катаи, не должна она была дозволять подстолию подсаживать
ее в карету.
На другой день новость была на устах у всех. Томатис неделю не
показывался, умоляя короля и всех своих покровителей о мести, но тщетно. Сам
король не знал, какого рода удовлетворение можно доставить чужеземцу, ибо
Браницкий уверял, что ответил обидой за обиду. Томатис признался мне по
секрету, что нашел бы способ отметить, если б сие не было ему столь
разорительно. Он получил с двух спектаклей сорок тысяч цехинов, коих
наверняка бы лишился, если б, отмстив, принужден был покинуть пределы
королевства. Единственным ему утешением было то, что знатные шляхтичи, коим
он был предан, стали относиться к нему с особым ласкательством и сам король
в театре, за столом, на гульбищах, всюду милостиво с ним беседовал.
Одна Бинетти радовалась сему происшествию и торжествовала. Когда я
пришел повидать ее, она стала насмехаться, соболезновать, что вот, мол, с
приятелем моим такая беда приключилась; она мне докучала, но я не знал
наверняка, что Браницкий был ею возбужден, не угадал, что она и на меня
затаила злобу; но если б и знал, то посмеялся над нею, ибо подстолий не
властен был ни вред мне причинить, ни добро содеять. Я с ним вовсе не
виделся, ни разу не говорил, ничем его неудовольствие снискать не мог. Я
даже у короля с ним не встречался, ибо он не бывал у него в те часы, когда я
приходил; он никогда не ездил к князю воеводе, даже не сопровождал короля,
когда тот там ужинал. Весь народ ненавидел Браницкого, ибо он был
отъявленный русак, опора диссидентов и враг всех, кто не желал склониться
под ярмом, коим Россия желала обуздать прежнее их государственное
устройство. Король ласкал его по старой дружбе, ибо многим был ему обязан,
да и политические тут были резоны. Государю должно было действовать скрытно,
ибо принужден был остерегаться России, если б нарушил уговор, и своего
народа, если б действовал в открытую.
(...)Мне взбрело на ум покинуть после балета королевскую ложу и
подняться в маленькую уборную Казаччи, сказать, что король отдал
справедливую дань ее таланту. Я миную уборную Бинетти, дверь открыта, на
минуту заглядываю; граф Браницкий, признанный ее любовник, входит, я,
поклонившись, выхожу и захожу к Казаччи, коя, удивившись, что впервые видит
меня у себя, ласково за то попрекает, я рассыпаюсь в комплиментах, обещаю
нанести ей визит и целую ее. В момент поцелуя входит граф Браницкий; минуту
назад он был у Бинетти, он последовал за мной, но с какой целью? Он искал
ссоры, был зол на меня. С ним был Бисинский, подполковник его полка. При его
появлении я встаю из вежливости, да и хочу уйти; он останавливает меня
таковыми словами:
-- Я верно, милостивый государь, помешал вам; мне сдается, что вы
любите эту даму.
-- Разумеется, Ваше Сиятельство. Разве она не достойна любви?
-- Разумеется, достойна, и скажу вам более -- я люблю ее и соперников
терпеть не намерен.
-- Прекрасно! Теперь я перестал любить ее.
-- Так вы мне ее уступаете?
-- Охотно. Такому вельможе, как вы, все должны уступать.
-- Превосходно, так вы, значит, дали драпа.
-- Это сильно сказано.
С этими словами я выхожу, взглянув на него и указав на эфес шпаги; трое
или четверо офицеров были свидетелями сего происшествия. Я не успел ступить
и пары шагов, как слышу, что меня пожаловали титулом труса венецианского; я
оборачиваюсь и говорю, что, коль покинем театр, трусливый венецианец может
убить польского храбреца, и спускаюсь по парадной лестнице, что ведет на
улицу. Я жду его четверть часа, надеясь, что он выйдет и я заставлю его
обнажить шпагу, ибо меня, как Томатиса, не сдерживал страх потерять сорок
тысяч цехинов; но, не видя его и порядком промерзнув, я зову своих людей,
сажусь в карету и еду к князю воеводе российскому, где, как сказал мне сам
король, он должен был ужинать.
В карете первый порыв мой улегся, и я порадовался, что поборол себя, не
обнажил шпагу в ложе Казаччи; хорошо и то, что обидчик не вышел, ибо с ним
был Бисинский, вооруженный саблей; он бы меня зарубил. Хотя нынешние поляки
исполнены вежества, в них сохранилась прежняя дикость; они все те же сарматы
и даки за столом, в бою и бешенстве, кое у них дружбой именуется. Они не
желают понять, что можно сражаться один на один, что не полагается всем
скопом набрасываться на человека, который желает иметь дело с одним из них.
Я ясно видел, что Браницкий последовал за мною по наущению Бинетти,
намереваясь обойтись со мной, как с Томатисом. Пощечины я не дождался, но
особой разницы не было; три офицера были свидетелями тому, как он выставил
меня за дверь, и я почитал себя опозоренным. Не в моей натуре было терпеть
поношение, я чувствовал, что должен что-то предпринять, но не знал что. Мне
нужно было полное удовлетворение. И я думал, как доставить его, чтоб волки
были сыты и овцы целы. Подъехав к дому дяди короля, князя Чарторыского,
воеводы российского, я решил рассказать обо всем Его Величеству, чтоб
государь понудил Браницкого просить у меня прощения.
Увидав меня, воевода мягко попенял за опоздание, и мы, по обыкновению,
садимся играть в "три семерки". Я был его партнером. Мы отдаем две партии
подряд, он корит меня за ошибки, осведомляется, где моя голова.
-- За четыре мили отсюда, Ваша Светлость.
-- Когда садишься за "три семерки", -- отвечает он, -- с благородным
человеком, играющим ради удовольствия, голова должна быть на плечах, а не за
четыре мили.
С этими словами князь швыряет карты на стол, встает и принимается
прогуливаться по зале. Я сижу, сконфуженный, затем подхожу к камину.
Государь конечно же вот-вот будет. Через полчаса является камергер Перниготи
и объявляет, что король приехать не сможет. Весть сия ранит мне душу, но я
ничем себя не выдаю. Велят подавать ужин, подают, я сажусь на привычное
место по левую руку от воеводы; было нас за столом человек
восемнадцать--двадцать. Воевода на меня дуется. Я ничего не ем. Посреди
ужина заявляется князь Каспар Любомирский, генерал-лейтенант российской
службы, и садится на другом краю, насупротив меня. Увидав меня, он во
всеуслышание выражает мне соболезнование.
-- Я вам сочувствую, -- говорит он. -- Браницкий крепко набрался; на
пьяные речи благородному человеку обижаться не след.
-- Что случилось, что случилось?
Все за столом задавали этот вопрос. Я ничего не отвечаю. Спрашивают
Любомирского, но он говорит, что раз я молчу, значит, и он должен молчать.
Воевода, перестав серчать, ласково спрашивает, что там у меня вышло с
Браницким.
-- Почту своим долгом. Ваша Светлость, все вам наедине после ужина в
точности изъяснить.
До конца трапезы говорили о вещах незначащих, а когда все встали,
воевода, за коим я последовал, сел поодаль у маленькой дверцы, куда
обыкновенно удалялся.
В пять или шесть минут я обо всем поведал. Он вздыхает. Он сочувствует
мне, говорит, ясно, почему голова у меня была за четыре мили от карточного
стола.
-- Я прошу совета у Вашей Светлости.
-- Я в таких делах не советчик, тут надобно либо все делать, либо
ничего.
После сего изречения, продиктованного мудростью, он удаляется к себе. Я
беру шубу, сажусь в карету, еду домой, ложусь, и крепкое природное здоровье
дарует мне шестичасовой сон. В пять утра я сажусь на постели и думаю, что
мне предпринять. "Все или ничего". Ничего я сразу отбрасываю. Значит, надо
было выбирать все. Я вижу один только выход: убить Браницкого или заставить
его убить меня, ежели он захочет удостоить меня дуэли, а коли он не пожелает
драться и начнет строить препоны, заколоть его, приняв к тому все меры,
пусть даже рискуя положить голову на плаху. Так порешив, я, чтоб вызвать его
на дуэль за четыре мили от Варшавы, ибо оное староство было на четыре мили в
округе и дуэли в нем воспрещались под страхом смерти, написал ему следующее
послание, кое сейчас переписываю с сохранившегося у меня оригинала.
"Сего 5 марта 1766 в пять часов утра.
Милостивейший государь!
Вчера в театре Вы, Ваше Сиятельство, умышленно нанесли мне оскорбление,
не имея ни повода, ни причин так со мной обходиться. Из сего я заключаю, что
Вы меня ненавидите и потому желаете исключить из числа живущих. Я могу и
желаю пойти в сем навстречу Вашему Сиятельству. Соблаговолите, милостивейший
государь, уделить мне место в Вашей карете и отвезти туда, где моя погибель
не понудит Вас держать ответ перед законами польскими и где я буду иметь то
же преимущество, ежели Господь сподобит меня убить Ваше Сиятельство. Я не
послал бы Вам, милостивейший государь, сей вызов, не быв убежден в Вашем
великодушии. Имею честь пребывать
милостивейший государь. Вашего Сиятельства всенижайший и всепокорнейший
слуга Казанова".
Я послал лакея за час до рассвета отнести письмо во дворец, в его
покои, примыкающие к покоям короля. Я велел отдать письмо в собственные руки
и дождаться, когда он поднимется, ежели он спит, чтоб принести ответ. Я ждал
всего полчаса. Вот копия:
"Милостивый государь,
Я принимаю вызов, соблаговолите только уведомить, когда я буду иметь
честь видеть вас. За сим остаюсь, милостивый государь, ваш всенижайший и
всепокорнейший слуга Браницкий, коронный подстолий".
Радуясь своему счастью, я тотчас отвечаю, что буду у него завтра в
шесть утра, чтоб в верном месте покончить с нашей ссорой. Он в ответ просит
меня назвать оружие и место и уверяет, что надо покончить все сегодня. Я
посылаю ему мерку с моей шпаги, что была тридцати двух дюймов, сказав, что
предоставляю ему выбор места, лишь бы оно было за границею староства. Тогда
он посылает вот эту, последнюю записку:
"Доставьте мне удовольствие, милостивый государь, и потрудитесь немедля
явиться ко мне. С тем посылаю за вами карету. Имею честь пребывать, и
прочая".
Я отвечаю в четырех строках, что дела понуждают меня весь день
оставаться дома и я положил ехать к нему только уверясь, что мы в тот же час
отправимся драться, а за сим прошу извинить, что отсылаю карету.
Через час вельможа самолично является ко мне, входит в комнату, оставив
своих людей снаружи и выдворив трех или четырех человек, бывших у меня.
Закрыв дверь на засов, он садится на постель, где я покойно писал. Не
разумея, что ему надобно, я беру с ночного столика два карманных пистолета.
-- Я пришел сюда не убивать вас, но сказать, что, принявши вызов, я на
другой день поединок не откладываю. Мы будет драться сегодня или никогда.
-- Сегодня я не могу. Сегодня среда, почтовый день, я должен кое-что
дописать, чтоб отослать королю.
-- Отправите после поединка. Вы не умрете, уверяю вас, а даже если так,
король все одно вас простит. С покойника какой спрос.
-- Мне надобно еще составить завещание.
-- Еще и завещание. Как вы смерти-то боитесь. Оставьте ваши страхи.
Составите завещание через пятьдесят лет.
-- Но что мешает Вашему Сиятельству отложить поединок на день?
-- Я не хочу попасть впросак. Нас сегодня же арестуют по приказу
короля.
-- Как это может быть, разве что вы дадите ему знать?
-- Я? Не смешите меня. Мне знакома эта уловка. Вам не удастся улизнуть,
бросив мне вызов. Я намерен дать вам удовлетворение; но либо сегодня, либо
никогда.
-- Прекрасно. Я ни за что не откажусь от поединка, и вам к тому повода
не дам. Заезжайте за мной после обеда, я должен собраться с силами.
-- С удовольствием, что до меня, то я предпочитаю хорошо поесть потом.
Но, кстати, к чему мне длина вашей шпаги? Я не дерусь на шпагах с
неизвестными.
-- Что значит неизвестными? Двадцать человек в Варшаве могут
засвидетельствовать, что я вам не фехтмейстер. Я не желаю драться на
пистолетах и вы не можете меня принудить, ибо вы предоставили мне выбор
оружия, у меня есть ваше письмо.
-- Ну что ж, говоря по совести, вы правы, я действительно предоставил
выбор вам, но вы такой любезный господин, что не откажете стреляться, дабы
доставить мне удовольствие. Немного я прошу. К тому же пистолет безопасней
-- все по большей части промахиваются, а коли я промахнусь, мы можем
продолжить поединок на шпагах, будь у вас охота. Так вы окажете мне
любезность?
-- Разумные речи приятно слушать. Я склонен доставить вам сие
варварское удовольствие и через силу попытаюсь разделить его. Итак, я
принимаю, -- продолжил я, -- новые условия поединка. Вот они: вы принесете
пистолеты, их зарядят в моем присутствии и я выберу свой. Но если мы
промахнемся, то будем драться на шпагах до первой крови, коли вам это
подходит, ибо я готов драться на смерть. Вы заедете за мной в три часа, и мы
отправимся туда, где будем укрыты от законов.
-- Превосходно. Вы сама любезность. Позвольте вас обнять. Слово чести,
что вы никому ни о чем не обмолвитесь, иначе нас арестуют.
-- Неужто я буду рисковать, когда я готов пешком всю дорогу идти, чтоб
только удостоиться этой чести?
-- Тем лучше. Итак, все улажено. До встречи в три. Диалог записан в
точности, он уже тридцать два года всем известен. Как только храбрый наглец
ушел, я запечатал в конверт все бумаги, предназначенные для короля, и послал
за танцовщиком Кампиони, коему всецело доверял.
-- Этот пакет, -- сказал я ему, -- вы возвратите мне вечером, если я
буду жив, и отнесете королю, если я умру. Вы, верно, догадываетесь, в чем
тут дело, но помните, что, если вы проболтаетесь, я буду обесчесчен и,
клянусь, что стану тогда вашим злейшим врагом.
-- Я прекрасно вас понимаю. Коли я сообщу об этом деле тем, кто вам
наверняка воспрепятствует, скажут, что сами меня к тому побудили. Я желаю
вам выйти из него с честью. Единственный совет, который я осмелюсь вам дать,
-- не щадите противника, будь он хоть государем вселенским. Почтительность
может стоить вам жизни.
-- Я это знаю по опыту.
Я заказал добрый обед и послал ко двору за превосходным бургундским;
Кампиони составил мне компанию. Два юных графа Мнишек со своим наставником,
швейцарцем Бертраном, пришли ко мне с визитом, когда я сидел за столом, и
увидали, с каким аппетитом я ел, как весело шутил. Без четверти три я
попросил оставить меня одного и сел у окна, чтоб сразу спуститься, как
только подстолий подъедет к дверям.
Я издали увидал берлин, запряженный шестеркой лошадей; впереди скакали
двое стремянных, ведя в поводу пару оседланных коней, два гусара и двое
вестовых. Позади ехала четверка слуг. Карета останавливается у дверей, я
сбегаю с четвертого этажа и вижу Браницкого, а с ним генерал-лейтенанта и
егеря, каковой впереди сидит. Дверца отворяется, генерал-лейтенант уступает
мне место и пересаживается к егерю, а я, встав на подножку, оборачиваюсь и
велю слугам своим меня не сопровождать, а ждать дома приказаний. Подстолий
говорит, что они могут мне понадобиться, я отвечаю, что, будь у меня их
столько же, сколько у него, я бы их взял, а раз у меня всего два жалких
лакея, я предпочитаю всецело ввериться ему, зная, что он велит оказать мне
помощь в случае нужды. Он отвечает, скрепив уговор рукопожатием, что будет
заботиться обо мне, как о самом себе. Я сажусь, и мы трогаемся. Он отдал
приказания наперед, ибо никто не произнес ни слова. Я бы выставил себя на
посмешище, спросив, куда мы едем. В такие минуты надо быть особо осторожным.
Подстолий молчал, и я счел, что надобно задать какой-нибудь незначащий
вопрос.
-- Вы, Ваше Сиятельство, намереваетесь весну и лето провести в Варшаве?
-- Вчера намеревался, но теперь вы можете мне в том воспрепятствовать.
-- Надеюсь, что ничем не нарушу ваших планов.
-- А вы были на военной службе?
-- Да, но осмелюсь узнать, для чего вы. Ваше Сиятельство, спрашиваете
меня об этом? Ведь...
-- Да не для чего. Я спросил, чтобы что-нибудь спросить.
Через полчаса карета остановилась у ворот прекрасного парка. Мы выходим
и идем, в сопровождении княжей челяди, в зеленую беседку, коя не была
зеленой 5 марта, где в одном из углов находился каменный стол. Егерь
выкладывает на стол два пистолета длиной в полтора фута, достает из кармана
пороховницу, затем весы. Он развинчивает пистолеты, вешает порох и пули,
заряжает оружие, завинчивает до упора и кладет крест-накрест. Браницкий, не
колеблясь, предлагает мне выбирать. Генерал-лейтенант громким голосом
вопрошает, не дуэль ли это.
-- Да.
-- Вы не можете здесь драться, вы в старостве.
-- Это неважно.
-- Это очень важно, я не могу быть секундантом, я несу караул во
дворце, вы застали меня врасплох.
-- Молчите. Я за все отвечаю, я должен дать удовлетворение этому
достойному человеку.
-- Господин Казанова, вы не можете здесь драться.
-- Зачем тогда меня сюда привезли? Я защищаюсь везде, даже в церкви.
-- Положитесь всецело на короля, я уверяю вас, он порешит дело к
обоюдному согласию.
-- Охотно, господин генерал, если Его Светлость соизволит только
сказать в вашем присутствии, что сожалеет о вчерашнем.
Услыхав таковое предложение, Браницкий, косо взглянув на меня, молвит в
запале, что приехал драться, а не извиняться. Тогда я обращаюсь к генералу:
да будет он свидетелем, что я сделал все, чтоб избежать дуэли. Он
ретируется, схватившись за голову. Браницкий торопит меня выбирать. Я
сбрасываю шубу и беру первый попавшийся пистолет. Браницкий, взяв другой,
говорит, что честью заверяет, что у меня в руках отличное оружие. Я отвечаю,
что опробую его об его голову. При этих страшных словах он бледнеет, швыряет
шпагу одному из пажей и обнажает грудь. Не без сожаления я принужден сделать
то же, ибо опричь пистолета шпага была единственным моим оружием. Я, в свой
черед, распахиваю на груди камзол и отступаю шагов на пять-шесть, то же
делает подстолий. Далее отступать было некуда. Видя, что он стоит, как
вкопанный, опустив дуло к земле, я снимаю шляпу левой рукой, честью прошу
его стрелять первым и вновь надеваю ее. Вместо того чтоб сразу стрелять,
подстолий потерял две-три секунды, вытягивая руку, пряча голову за рукояткой
пистолета; обстоятельства не дозволяли мне ждать всех его приуготовлений. Я
выстрелил по нему в точности в тот миг, когда он по мне, что обнаружилось,
когда люди из соседних домов в один голос говорили, что слышали только один
выстрел. Увидав, что он упал, я быстро сунул в карман левую руку,
почувствовав, что она поранена, и, бросив пистолет, поспешил к нему; но
каково было мое удивление, когда три обнаженные сабли взметнулись в руках
палачей-дворян и вмиг бы искрошили меня, бросившегося на колени, когда бы
подстолий не вскричал громовым голосом, заставив их остолбенеть:
-- Канальи, уважайте благородного человека!
Они удалились, и я помог ему подняться, взяв правой рукой подмышку,
тогда как генерал поддерживал его с другой стороны. Так мы довели его до
трактира, бывшего в ста шагах от парка. Вельможа шел, согнувшись в три
погибели, и искоса разглядывал меня со вниманием, недоумевая, откуда взялась
кровь, что текла по моим штанам и белым чулкам.
Войдя в трактир, подстолий падает в огромное кресло, вытягивается, его
расстегивают, задирают рубаху, и он видит, что смертельно ранен. Пуля моя
вошла справа в живот под седьмое ребро и вышла слева под десятым. Одно
отверстие отстояло от другого на десять дюймов. Зрелище было ужасающее:
казалось, что внутренности пробиты и он уже покойник. Подстолий, взглянув на
меня, молвил:
-- Вы убили меня, спасайтесь, или не сносить вам головы: вы в
старостве, я государев вельможа, кавалер ордена Белого Орла. Бегите немедля,
и если нет у вас денег, вот мой кошелек.
Набитый кошель падает, я поднимаю его и, поблагодарив, кладу ему
обратно в карман, прибавив, что мне он не надобен, ибо если я окажусь
повинен в его смерти, то в тот же миг положу голову к подножию трона. Еще я
сказал, что надеюсь, что рана его не смертельна и я в отчаянии от того, что
был принужден сделать. Я целую его в лоб, выхожу из трактира и не вижу ни
кареты, ни лошадей, ни слуг. Они все помчались за врачом, хирургом,
священниками, родными, близкими. Я стою один, без шпаги, в заснеженном поле,
раненный, не зная даже, в какой стороне Варшава. Я вижу вдали сани,
запряженные парой лошадей, ору истошным голосом, крестьянин останавливается,
я показываю ему дукат и говорю:
-- "Варшав".
Он кивает, подымает рогожу, я ложусь, и он меня ей прикрывает, чтоб
уберечь от брызг и грязи. Он пускает коней в галоп. Через четверть часа я
встречаю Бисинского, верного друга Браницкого, который с саблей наголо
скачет во весь опор. Взгляни он на сани, так увидал бы мою голову и точно
разрубил меня, как лозу. Я приезжаю в Варшаву, велю везти меня в особняк
князя Адама, чтоб просить у него убежища -- двери заперты. Я решаю искать
спасения в монастыре францисканцев, что был в ста шагах оттуда, и отпускаю
сани.
(...) Тут подъехал князь
Любомирский, зять воеводы российского, который порядком нас удивил,
рассказав, что случилось после дуэли. Когда Бисинский, прискакав в Волю,
увидал страшную рану друга своего, он помчался, как безумный, поклявшись
убить меня везде, где только сыщет. Он ворвался к Томатису, беседовавшему с
любовницей своей, князем Любомирским и графом Мошинским. Он спросил у
Тома-тиса, где я, и, услыхав, что тот знать не знает, разрядил пистолет ему
в голову. Увидав подлое сие деяние, Мошинский бросился на него, намереваясь
вышвырнуть в окно, но Бисинский высвободился, рассек ему саблей лицо и вышиб
три зуба.
-- Затем, -- продолжал князь Любомирский, -- он схватил меня за
воротник, приставил пистолет к груди и угрожал предать смерти, если я не
сведу его во двор, где был конь его, чтоб уехать, не опасаясь челяди
Томатиса. Я тотчас повиновался. Мошинский поехал к себе и отдался в руки
хирурга, а я воротился домой, став свидетельством замешательства, в кое
повергла весь город дуэль ваша. Говорят, что Браницкий умер и уланы его
рыщут повсюду, чтоб отомстить за полковника и предать вас лютой казни. Вам
повезло, что вы здесь. Великий коронный маршал повелел двум сотням драгун
окружить монастырь, чтоб вы не убежали, но на самом деле, чтоб помешать
безумцам взять монастырь приступом и зарезать вас. Хирурги говорят, что
Браницкий в большой опасности, если пуля задела внутренности, а коли нет,
они за его жизнь ручаются. Они завтра то будут знать. Он лежит в доме у
обер-камергера, не осмелившись воротиться в дворцовые покои. Но король
тотчас навестил его. Генерал, бывший на дуэли, сказал, что вы спаслись от
смерти, пригрозив метить Браницкому в висок. Решив уберечь голову, он встал
неудобно и промахнулся. Иначе он уложил бы вас на месте, ибо стреляет в
лезвие ножа и разрезает пулю пополам. В другой раз вам повезло, когда
Бисинский вас не заметил, ему в голову не пришло искать вас под рогожей на
санях.
-- А главное мое счастье. Ваша Светлость, в том, что я не убил
Браницкого; ибо меня бы на месте зарубили, если б он тремя словами не
остановил своих друзей, уже занесших сабли надо мною. Мне досадно, что я
послужил невольною причиною того, что случилось с Вашей Светлостью и
милейшим графом Мошинским. Но раз Томатис жив, значит, в пистолете
Бисинского не было пули.
-- И я так думаю.
Тут посыльный воеводы российского приносит мне записку от своего
господина. "Посмотрите, -- пишет он мне, -- о чем извещает меня государь, и
спите спокойно". Вот, что прочел я в королевском послании, которое до сих
пор берегу.
"Любезный дядя, Браницкий совсем плох, и мои хирурги пользуют его,
призвав на помощь все свое искусство; но я не забыл Казанову. Можете
обещать, что его помилуют, даже если Браницкий умрет".
Я запечатлел на послании почтительный поцелуй и показал его
благородному собранию, каковое восхитилось мужем, воистину достойным короны.
Мне надо было побыть одному, и они меня оставили. После их ухода Кампиони
вернул мне пакет и пролил слезы умиления над событием, доставившим мне
великую честь. Он сидел в углу и все слышал.
На другой день ко мне зачастили с визитами, посыпались кошели, набитые
золотом, ото всех магнатов, что были во враждебной Браницкому партии. Слуга,
приносивший мне кошелек от какого-нибудь вельможи или дамы, присовокуплял,
что, будучи иностранцем, я могу терпеть нужду в деньгах, и, вообразив сие,
хозяева берут на себя смелость послать мне оные. Я просил благодарить и
отказывался. Я отослал на четыре тысячи дукатов и возгордился. Кампиони
обсмеял мой героизм и был прав. Я позже в том раскаивался. (...)
Но иное приключение повеселило меня на третий день после дуэли. От
епископа Познаньского, в чьей епархии была Варшава, пришел поговорить со
мною наедине некий иезуит. Я прошу всех удалиться и спрашиваю, что ему
угодно.
-- Меня послал к вам Монсеньор (то был один из Чарторыских, брат
воеводы российского), чтоб отпустить вам грех, коим вы покрыли себя,
сражаясь на поединке.
-- В том нет нужды, ибо нет на мне греха. На меня напали, я защищался.
Поблагодарите Его Преосвященство; если в вашей власти отпустить мне грех без
того, чтоб я в нем исповедался, отпустите его.
-- Этого я не могу, но сделаем так. Попросите меня об отпущении на тот
случай, если это все же была дуэль.
-- С удовольствием. Если это дуэль, прошу отпустить мне грех, если нет,
я вас ни о чем не прошу.
Посредством таковой уловки он отпустил мне грехи. Иезуиты мастера на
подобные хитрости.
За три дня до выхода моего коронный маршал убрал войско от монастырских
врат. Вышел я на Пасху, отправился в костел, потом ко двору, где король,
протянув мне руку для поцелуя, дал опуститься на одно колено и осведомился
(как было условлено), почему у меня рука на перевязи. Я отвечал, что тому
виной ревматизм, он посоветовал впредь беречься. Повидав короля, я велел
кучеру везти меня в особняк, где проживал Браницкий. Я полагал своим долгом
нанести ему визит. Он каждый день посылал лакея справиться о моем здоровье,
прислал шпагу, оставленную мной на поле боя; он был прикован к постели еще,
по меньшей мере, на шесть недель, ибо пришлось расширить рану, дабы извлечь
кусочки пыжа, что препятствовали выздоровлению. Надлежало отдать визит. К
тому же следовало поздравить его с тем, что король назначил его накануне
коронным ловчим, то бишь обер-егермейстером. Должность сия была ниже
подстольничей, но более доходной. Говорили в шутку, что король даровал ее,
убедившись, что он меткий стрелок; но в тот день я стрелял лучше.
Я вхожу в прихожую, офицеры, лакеи, егеря воззрились на меня с
удивлением. Я велю адъютанту доложить обо мне Его Превосходительству, если
он принимает. Тот ничего не отвечает, вздыхает и уходит. Через минуту он
возвращается, распахивает дверь настежь и приглашает меня.
Браницкий в золотом глянцевитом шлафроке лежал на постели, опершись на
подушки в розовых лентах. Бледный как смерть, он снял колпак.
-- Я пришел. Ваше Сиятельство, просить извинения, что придал значение
безделице, каковую умный человек не должен замечать. Я пришел сказать, что
вы почтили меня более, нежели унизили, и просить наперед покровительства
против ваших друзей, кои, не познав вашу душу, почитают себя обязанными быть
мне врагами.
-- Я оскорбил вас, согласен, -- отвечал он, -- но признайтесь, я за то
дорого заплатил. Что до моих друзей, то я объявляю, что буду почитать
недругами всех, кто не окажет вам должного уважения. Бисинский сослан, лишен
дворянского звания и поделом ему. Что до моего покровительства, то вы в нем
не нуждаетесь, государь почитает вас не меньше моего и всех, кто повинуется
законам чести. Садитесь и будем впредь добрыми друзьями. Чашку шоколада
пану. Так вы выздоровели?
-- Вполне, только вот пальцы плохо шевелятся, но это еще на год.
-- Вы доблестно сражались с хирургами и были правы, сказав кому-то, что
эти глупцы желали вас изуродовать, чтоб доставить мне удовольствие. Они
судят по себе. Поздравляю, вы победили и сберегли руку; но я в толк не
возьму, как пуля, зацепив живот, попала в руку.
Тут подали шоколад, и с улыбкой на устах вошел светлейший
обер-камергер. Через пять или шесть минут комнату заполнили дамы и господа,
кои, узнав, что я у ловчего, явились, влекомые любопытством. Они никак не
ожидали, что застанут нас в добром согласии, и были тем премного довольны.
Браницкий вновь воротился к прерванной нашей беседе.
-- Так как же пуля вам в руку угодила?
-- Вы позволите мне стать в ту самую позицию?
-- Прошу вас.
Я подымаюсь, показываю, как стоял, и все становится понятно.
-- Надо было заложить руку за спину, -- говорит мне одна из дам.
-- Я предпочел, сударыня, заложить назад себя.
-- Вы хотели убить моего брата, вы метили в голову.
-- Боже упаси, сударыня, в интересах моих было, чтоб он остался жив и
сумел защитить меня, как это он и сделал, от спутников своих.
-- Но вы сказали ему, что выстрелите в голову.
-- Так всегда говорят, но умный человек метит в центр, а не в край.
Поднимая пистолет, я остановил дуло ровно на середине.
-- Верно, -- сказал Браницкий, -- ваша тактика лучше моей, вы преподали
мне урок.
-- Урок доблести и самообладания, что вы преподали мне. Ваше
Сиятельство, стоит много дороже.
-- Видно, -- продолжала сестра его Сапега, -- вы постоянно упражняетесь
в стрельбе?
-- Никогда. То был первый мой и несчастливый выстрел, но я всегда мог
провести прямую линию, глаз верный, рука не дрожит.
-- Ничего иного и не требуется, -- подтвердил Браницкий, -- я обычно
промаха не даю, но тут рад, что стрелял неважнецки.
-- Ваше Сиятельство, пуля разбила мне первую фалангу и расплющилась о
кость. Вот она. Позвольте вернуть ее вам.
-- Жаль, что не могу вернуть вам вашу.
-- Мне говорили, что рана ваша заживает.
-- Она очень скверно зарубцовывается. Если б я в тот день взял с вас
пример, дуэль стоила бы мне жизни. Вы, говорят, тогда плотно поели.
-- Я боялся, что это будет мой последний обед.
-- Если б я пообедал, пуля пробила бы мне желудок, но он был пуст и
пуля его не задела.
Узнал я наверное, что Браницкий, поняв, что в три часа ему предстоит
драться, пошел в костел исповедаться и причаститься. Духовнику пришлось
отпустить ему грех, коль он сказал, что честь его задета. Такова стародавняя
рыцарская выучка. Что до меня, христианина не хуже и не лучше Браницкого, то
я сказал Богу всего несколько слов: "Господи, если противник, убьет меня, я
отправлюсь в ад; сделай так, чтоб я остался жив". "

 

"Белую Церковь населяли, в основном, поляки. В 1806 году Браницкие дали официальное разрешение на поселение еврейской религиозной общине. Более того, дали этой общине строительный материал и беспроцентную ссуду на 15-20 лет. В центре города, где жили в основном купцы, были построены 2-3-этажные дома (ныне Торговая площадь).
Начала активно развиваться торговля и сахарная промышленность. Браницкие владели 10 сахарными заводами, а в Белой Церкви находилась лаборатория, которая занималась улучшением сортов сахара. В Киеве на Куреневке был построен рафинадный завод. Большие прибыли приносили заводы в Саливонках, Озерном, Шамраевке.
Браницкие занимались разведением породистого скота, арабских и английских лошадей. Выращивали тонкорунных овец и распространяли их на территории Украины. Вводили новые сельскохозяйственные культуры и породы деревьев, в том числе канадский тополь, который здесь раньше не рос.
Александра Васильевна открыла крестьянский земельный банк (сохранилась часть здания, ныне школа №18) и ссудила крестьянам 300 тысяч рублей, что составляло по тем временам большие деньги. На полученные проценты многие крестьяне смогли впоследствии купить землю.
Браницкие имели много стипендиатов из числа малообеспеченных людей, которые учились в высших учебных заведениях, а также мужской и женской гимназиях, построенных Браницкими (ныне здание Аграрного Университета).
Казалось бы, успех! И внезапно – несчастье, которое постигло семью.
Браницкие оказались впутанными в большую политику того времени. Небольшой провинциальный город становится центром сплетения придворных интриг и заговоров, центром революционно-повстанческого движения. Сама атмосфера Белой Церкви была буквально насыщена тайнами.
Еще в 1793 году в Белой Церкви был создан дендропарк «Александрия». Эта жемчужина природы была задумана Франциском-Ксаверием для его жены Александры и названа в ее честь.
Однако, имеются свидетельства, будто бы в 1816 году во время приезда в Белую Церковь царя Александра I, ему сообщили, что парк назван в его честь.
В «Александрии», которой уже более 210 лет, когда-то было восемь прекрасных строений: «Аустерия» (главное здание), «Царский» и «Танцевальный» павильоны, «Красный дом», «Дом подарков»…Все эти строения погибли, сохранился только дом садовника Станге.
По аллеям парка бродил Александр Сергеевич Пушкин, который был влюблен в Елизавету Воронцову, дочь Браницких. После одесской ссылки он приезжал в Белую Церковь повидать возлюбленную. Возможно, по тем же аллеям ходил и Тарас Григорьевич Шевченко, дважды приезжавший в Белую Церковь погостить у своего друга Сошенко, преподавателя белоцерковской гимназии.
Но зловещая печать уже лежала на «Александрии». Она была избрана местом предполагавшегося покушения на царя. В Белой Церкви располагались воинские части, которые должен был инспектировать царь. Во время этого визита и готовилось цареубийство.
В имении Браницких собирались декабристы, там бывали Муравьев-Апостол, Пестель, Волконский. Накануне восстания Черниговского полка многие декабристы присутствовали на балу у Браницких.
Предательство было двойным: когда декабристское восстание было разгромлено, Александра Васильевна Браницкая выделила 100 пудов железа на кандалы для мятежников, хотя сама была причастна к заговору.
С тех самых пор семью начали преследовать несчастья.
Имеются предположения, что внуки Франциска-Ксаверия и Александры Васильевны хотели искупить вину перед Польшей. Они активно участвовали в польском восстании 1863 года, сражались за независимость Польши.
Самой яркой личностью среди потомков Браницких был внук магнатов Ксаверий.
Он получил образование в Варшаве и Петербурге, служил в Ахтырском полку, был адьютантом генерала Витте, служил на Кавказе, воевал против Шамиля и турок на Кубани. Был близок с Лермонтовым и состоял в кружке «шестнадцати», из которого вышли многие политические деятели, в том числе Столыпин.
Ксаверия собирались назначить адъютантом царя, но он не терпел Николая I и тайком уехал за границу. Царь «заочно» приговорил Ксаверия к каторге и конфисковал его имения, однако Браницкий заложил перед отъездом большую часть своего имущества и вывез во Францию крупные средства. Там он занялся предпринимательством и сколотил немалый капитал. Он финансировал газету «Трибуна Людова», сошелся с Прудоном, общался с сыном Бакунина и Мицкевичем. На его средства был сформирован Сардинский полк, участвовавший в Крымской войне. Сам Ксаверий тоже участвовал в военных действиях вместе с Бонапартом.
Эмигрировав, Браницкие купили около Парижа замок «Монтрезор», где и поселились навсегда.
Ксаверий Браницкий несколько раз баллотировался в Сенат, писал книги, высоко ценил творчество Т.Шевченко. Он был убежденным демократом и даже радикалом, но к концу жизни разочаровался в своих радикальных воззрениях и пришел к мысли, что в славянских странах революции гибельны – «Из-за необузданности народа, который все утопит в крови».
У Ксаверия был брат Константин, владелец имений вокруг Богуслава и Радомышля. Он считается одним из крупнейших орнитологов мира. Как участник польского восстания, тоже был вынужден эмигрировать из Украины.
Последним из Браницких, покинувших родину, был владелец Ставищ и Белой Церкви Владислав Александрович.
И снова – проклятие рода Браницких… 1918 год. В Белую Церковь приходят грозные известия: власть у большевиков.
Владислав Владиславович Браницкий, главный виночерпий царского двора, и его сестра, бывшая замужем за владельцем завода «Массандра» Воронцовым, не могли себе представить, что многочисленные винные погреба на территории имения станут причиной его гибели.
Белая Церковь служила перевалочным пунктом для перевозки вин из Массандры в Санкт-Петербург, и знавшие о винных погребах крестьяне, сбив замки, опились до беспамятства.
Потом началось ограбление и пожар имения." (http://www.litsovet.ru/index.php/material.read?material_id=131783)

 

Бердяев: " В детстве и юности я знал мир феодально-аристократический высшего стиля. Это связано с польскими родственниками моей матери. Графиня Марья Евстафьевна Браницкая, урожденная княжна Сапега, была кузиной моей матери, муж ее был двоюродным дядей моей матери. Она была близким другом моей матери, и в моем детстве мы часто у них жили. Был даже особенный павильон, предназначенный для нашей семьи. Браницкая была владелицей города Белая Церковь, у нее было 60 000 десятин в Киевской губернии, были дворцы в Варшаве, Париже, Ницце и Риме. Браницкие были родственники царской семьи. Дочь Екатерины II и Потемкина была выдана замуж за гетмана Малороссии Браницкого. На окраине Белой Церкви была Александрия, летний дворец Браницких, с одним из лучших парков не только России, но и Европы. Это был стиль барокко. Белая Церковь и Александрия представляли настоящее феодальное герцогство, с двором, с неисчислимым количеством людей, питавшихся вокруг двора, с огромными конюшнями породистых лошадей, с охотами, на которые съезжалась вся аристократия Юго-Западного края. За обедом давали до пятнадцати утонченных блюд. Осенью мы постоянно жили с матерью в Белой Церкви. У меня был кабриолет с двумя пони, я сам правил и ездил в лес за грибами, сзади сидел кучер в польской ливрее. Кроме того был осел, на котором я ездил по парку. Но я бывал в Белой Церкви и значительно позже, уже студентом и социал-демократом. Я иногда ездил туда. на месяц для уединенных занятий и жил в зимнем дворце гетмана Браницкого. Но я никогда не любил этого мира и еще в детстве был в оппозиции. Я всегда чувствовал большое несоответствие между мной и стилем Браницких, хотя графиня Браницкая, светски умная и с большим шармом, была со мной очень мила и тогда, когда я был уже марксистом и приезжал после споров с Луначарским. Но я всегда одевался элегантно, у меня всегда была склонность к франтовству, и я обращал большое внимание на внешность. Я всегда любил сигары и духи, это для меня характерно. Любил я ходить в уединении по чудесному парку Александрии и мечтать об ином мире. В разгар революции усадьба Браницких была разгромлена, дом сожжен. Сама графиня Браницкая, женщина по-своему гуманная, должна была бежать и скоро умерла. Когда я, будучи марксистом, сидел в салоне Браницкой, то не предполагал, что из марксизма могут произойти такие плоды. В Париже, в период изгнания, я встречал дочь Браницкой - княгиню Битет-Раздвил. К феодальному миру, о котором вспоминаю как о чем-то доисторическом, принадлежали также светлейшие князья Лопухины-Демидовы. Княгиня Лопухина-Демидова была кузиной моей матери. Ее муж, товарищ моего отца по кавалергардскому полку, был моим крестным отцом. Ольга Валериановна Лопухина-Демидова была женщина высокого стиля, величественная, гордая, властная, очень красивая. Мой отец был с ней в ссоре. Поэтому в их майоратном имении Корсуне я не бывал. Между Браницкими и Лопухиными-Демидовыми была конкуренция в первенстве. Лопухины-Демидовы имели тенденцию к разорению, и их периодически поддерживала царская семья. С тетей Лопухиной-Демидовой я встречался в Берлине, в эмиграции, незадолго до ее смерти. Она выражала большое презрение к русским правым монархистам, чувствуя в них что-то неаристократическое, плебейское. "Союз русского народа" всегда ведь носил плебейский характер, и его чуждалась аристократия. Моя тетя что-то вязала для императрицы Марии Федоровны, c которой была близка, и в то же время презирала русских монархистов и даже главных деятелей не пускала к себе в дом."