1868. Высокий модерн.

Ондатр · 8 дек 2020

Маньчжурия

так же как Хоккайдо для Японии, для Китая это была "жёлтая колония" - зона куда можно было стравливать избыток населения. Долгое время это было запрещено - поскольку это была родина правящей династии и маньчжурский этнический заповедник. Теперь это уже не имело значения и контроль за перемещениями ослаб. В результате очень скоро китайцы составляли уже две трети населения Маньчжурии и прилегающих монгольских областей. Но это был "Дикий Север". с лесами и хунхузами. Сюда же шли и нелегальная корейская миграция (только в Российском Приморье за 60-е поселилось не меньше 10 000).

БАРАБАШ Я.

СУНГАРИЙСКАЯ ЭКСПЕДИЦИЯ 1872 ГОДА

Статья вторая.

(См. «Военный Сборник» 1874 г. № 1.)

III.

Если считать язык признаком каждой отдельной народности, то обитателей прибрежий Сунгари, Нонь-улы и Мудан-цзяна можно разделить по племенам на китайцев, монголов, дауров и гольдов 1. При этом не может не броситься в глаза одно весьма странное обстоятельство: в Маньчжурии нет людей, говорящих по маньчжурски. Факт этот верен не только в отношении деревень, но даже и городов, этих гнезд маньчжурского чиновничества. В Сань-Сине для переговоров с властями я должен был прибегать к помощи гольдского переводчика, так как между маньчжурскими чиновниками не оказалось ни одного свободно владеющего языком своей родины, языком официальным и дипломатическим, а состоявший при мне переводчик, основательно знавший маньчжурский язык, не успел еще к тому времени напрактиковаться в китайском.

Причина описанного явления заключается в том, что китайцы, начавшие наводнять Маньчжурию со времени водворения маньчжурской династии на китайском престоле, успели вполне окитаить господствующую народность. Достигли они этого в отношении маньчжуров тем же путем, каким в наше время достигают в отношении, например, монголов корлосского аймака, населяющих прибрежья Нонь-улы от устья почти до самого Цицигара. Архимандрит [323] Палладий говорит об этом следующее 2: «не трудно предугадать, что настанет время, когда монголы этого края превратятся в маньцз. Маньчжурское правительство само способствует распространению оседлости в своих кочевых владениях, находя в мирном характере поселянина гарантию спокойствия границ. Шань-дунцы и шань-сийцы не упустили случая воспользоваться благоприятными обстоятельствами; первые, арендуя земли монголов, тайно приобретают их в свое владение значительными взносами (продавать земли китайцам в аймаках запрещено). Шань-сийцы мелкою торговлею также захватывают имущества и земли своих должников из монголов, в виде залогов, и держат многих из них в кабале».

Таким же образом, китайские переселенцы из Шань-дуня, Чжи-ли и Шань-си сделали свое дело в Маньчжурии. Деятельные, — искусные, трудолюбивые, они бросились в Маньчжурию, ища почвы для приложения своих знаний и труда. Чжи-лийцы и в особенности шан-дунцы, опытные земледельцы, захватили в свои руки земледелие, а также всю городскую и сельскую промышленость. Маньчжуры тоже земледельцы; но, будучи в этом деле менее искусны, чем китайцы, отвлекаемые при том от сельских занятий военною повинностью, они составляют беднейший клас хлебопашцев в Маньчжурии и чаще всего отдают свои земли в аренду тем же шань-дунцам. Последние, обыкновенно, переселяются в Маньчжурию с семействами и водворяются в ней навсегда.

Шань-сийцы, ловкие торговцы, овладели всею оптовою и мелочною торговлею, по городам и деревням, и поставили маньчжуров, в этом отношении, в полную от себя зависимость. Они чаще принадлежат к временным обитателям Маньчжурии. Являясь сюда для наживы, без семейств, они, по достижении цели, обыкновенно возвращаются на родину.

Есть между китайскими переселенцами и такие, которых загнали в Маньчжурию разные неблагоприятные обстоятельства и житейские невзгоды. Одни спасаются от преследования закона за сделанные преступления, другие бегут вследствие разорения от кутежей и игры в карты. До последней китайцы столь страстные охотники, что зачастую проигрывают не только все свое состояние, но и семейства. Бегут вообще все те, которым трудно зарабатывать кусок хлеба дома, в их слишком густо населенном отечестве. Бросив семейства на произвол судьбы, одни из них, по прибытии в [324] Маньчжурию, нанимаются в работники, другие устремляются на золотые прииски, третьи делаются рыбо- или звероловами. Вообще они первое время принуждены обращаться к занятиям, доставляющим самый скудный заработок. Но многие из них упорным трудом и тяжелыми лишениями завоевывают себе более обеспеченное положение. Тогда они вспоминают о своих покинутых семействах и часто привозят их к себе.

Переселенцы, принадлежащие к последней категории, называют себя пао-тоурр, что в буквальном переводе значит «беглая головушка». Они, однако, не преследуются правительством и, избрав любой род занятий, обращаются в мирных граждан. Все же вообще переселенцы из Китай в Маньчжурию называют себя маньцзами, в отличие от коренных, туземных обитателей — маньчжуров.

Овладев всеми источниками народного богатства и поставив этим маньчжуров в безусловную зависимость от себя, в отношении материальных интересов, китайские переселенцы, еще в большей степени, подчинили их себе в нравственном отношении, посредством своих школ, оказавших едва ли не наибольшую долю влияния на успешное окитаение маньчжуров. В то время, как маньчжурские школы учреждаются правительством лишь в городах, при ямунях, китайские школы, содержимые на счет самих жителей, существуют в каждом сколько-нибудь значительном поселении. Поэтому маньчжуры, с давних пор, поставлены были в необходимость отдавать своих детей в китайские школы. Такой порядок вещей в настоящее время вошел в обычай. Теперь в маньчжурские школы поступают только те, которые уже получили общее образование в китайских. Таким образом, маньчжурские школы обратились как бы в специальные заведения для образования чиновников 3. [325]

Получая первоначальное образование в китайских школах, с детства проникаясь уважением к китайской цивилизации и сознанием превосходства китайской национальности, маньчжуры, мало по малу, пришли к отречению от своей собственной народности.

Вот почему, в настоящее время, на маньчжуров, населяющих басейн Сунгари, приходится смотреть не как на отдельную национальность, а скорее, как на особую касту в среде китайского народа, высшие члены которой — чиновники, поставленные пастырями народного стада, нисколько, однако, не радеют о нем; низший же слой этой касты, обязанный быть, в одно и то же время, и солдатами, и земледельцами, не удовлетворяя ни тому, ни другому назначению, представляет собою беднейший клас китайского народа, в конец изленившийся и теперь уже, при редком населении, выделяющий из своей среды не мало пролетариев, ничего неимущих и кое-как перебивающихся изо дня в день.

К числу китайцев следует отнести и, так называемых, хой-хой, или китайских магометан, частию ссыльных, а частию свободных переселенцев на Сунгари из внутреннего Китая. Они составляют значительный процент городского промышленного населения, отличающийся особою сплоченностию и зажиточностию, ненавидящий всех немагометан и, в свою очередь, глубоко ненавидимый всеми, последними.

Китайцы, разумея под этим именем и маньчжуров и китайских магометан, населяют прибрежья Сунгари и Мудан-цзяна. На Сунгари сплошное китайское население водворилось на пространстве от дер. Да-ху-тунь до дер. — Цзянь-му-со 4. Главная масса [326] его оселась на обширной равнине между гор. Бодуна и Баян-сусу. Китайцы вообще не любят групироваться в большие поселения, предпочитая селиться небольшими деревушками, или даже отдельными дворами. Но эта равнина представляет столь выгодные условия для оседлости, в отношении климата и почвы, что здесь, на небольшом относительно пространстве, возникло шесть городов. Многие села своею величиною почти равняются городам. Одну из деревень на реке Хулань-хэ, виднеющуюся с Сунгари, некоторые путешественники принимают за самый город Хулань, с Сунгари вовсе невидимый. Столь же крупные поселения встречаются по дороге из деревни Лоу-чжоу-ван-шань 5, на правом берегу Сунгари, в город Сюань-чань-пу, в окрестностях городов Аши-хэ и Баян-сусу и возле некоторых винокуренных заводов. Как города, так и винокуренные заводы оказывают притягательное действие на деревенских обитателей удобством сбыта сельских произведений.

Между Баян-сусу и Сань-Сином устроились самые молодые китайские поселения, а пространство, верст на шестьдесят по Сунгари, находящееся почти посредине между двумя названными пунктами, до сего времени остается вовсе незаселенным. Здесь, на правом берегу, есть место, отведенное для императорских охот. Затем, чем ближе к городу, тем население делается гуще, в особенности к стороне Баянс-сусу. Сообразно топографическим условиям местности, небольшие поселения начинают располагаться здесь, преимущественно, на левом, равнинном берегу. В пространстве между Сань-Сином и Баян-сусу нам нередко приходилось встречать переселенцев из Китая, которые, избрав места для оседлости, не успели еще обстроиться, временно помещаются в землянках или шалашах, и не имеют еще ни скота, ни других хозяйственных обзаведений. Самый город Баян-сусу возник не более шести или десяти лет тому назад, а, между тем, своими размерами, уже почти сравнялся с Сань-Сином и имеет все задатки для дальнейшего развития.

По слухам, по берегам речки Май-хэ водворилось довольно густое китайское население. Оно отличается строгою нравственностию и людей порочных изгоняет из своей среды.

Китайские поселения на Сунгари, вниз от Сань-Сина, на правом берегу оканчиваются деревнею Цзянь-му-со, а на левом — деревнею Вань-юань-во-кэн 6. Далее, по правому берегу идут [327] гольдские поселения, а по левому пустыня, простирающаяся до самого Амура. На обоих берегах есть еще много мест, удобных для поселений.

По правому берегу Мудан-цзяна, довольно обширные береговые равнины от Сань-Сина до речки Усху и от местности Чан-чу-лаза до Нингуты, густо усеяны фанзами и деревнями. На остальном пространстве, между Усху и Чан-чу-лаза, отдельные дворы и редкие небольшие деревни приютились в тех немногих местах, где горы, удаляясь от берега реки, уступают место небольшим равнинам. В падях, ближе к Нингуте, встречаются фанзы и шалаши искателей грибов и некоторых ценных растительных корней.

От Нингуты, по направлению к нашей границе, густое китайское население оканчивается долиною речки Мо-до-ши. Отсюда до Ван-лун-гоу встречаются одинокие фанзы, владельцы которых, занимаясь земледелием, вместе с тем дают приют для ночлегов и отдыха многочисленным путникам, стремящимся на золотые прииски и обратно. Можно с уверенностью сказать, что в этой местности, в стороне от дороги, в глухих падях, есть немало поселений, в роде встреченного нами на речке Сяо-суйфун, жители которых, занимаясь земледелием и огородничеством, сбывают произведения своего промысла в Синь-цзинь-чан, где разработкою золота занимается масса народа.

Тоже можно сказать и об остальном пространстве от Ван-лун-гоу до нашей границы.

В наших пределах, неподалеку от речки Ба-дао-хэ-цза, в стороне от дороги, есть несколько китайских земледельческих поселений, а затем пространство до самого селения Никольского, или, лучше сказать, до первых выселок из Никольского, остается вовсе незаселенным, хотя оно представляет большие удобства для оседлости.

На остальном пространстве по Сунгари, т. е. от дер. Да-ху-тунь до г. Бодунэ и по р. Нонь-уле, китайское население перемешано с монгольским и даурским. Составляя значительное меньшинство, китайцы живут здесь на станциях, так как на них возложено отбывание почтовой повинности по тракту между Бодунэ и Цицигаром, содержат мелочные лавочки, постоялые дворы и гостинницы, занимаются рыбным промыслом, а отчасти и хлебопашеством на землях, арендуемых у монголов.

Монголы составляют преобладающее Население прибрежий [328] Нонь-улы от устья ее до дер. Мохоло 7 и, вместе с даурами, населяют также прибрежья Сунгари от дер. Да-ху-тунь до г. Бодунэ. На самом берегу Нонь-улы до дер. Мохоло, за исключением нескольких ничтожных деревушек и одного большого селения и станции Донай-чжань, встречаются только станционные дома и фанзы рыболовов. В некотором же расстоянии от берегов рассеяны небольшие поселения оседлых монголов, которые живут в китайских фанзах и занимаются земледелием и скотоводством. Кочевые монголы обитают далее внутри страны. Монголы, населяющие прибрежья Нонь-улы, подчинены своим родовым владетелям, а сунгарийские — ведомству г. Бодунэ.

Дауры живут по Нонь-уле в больших селах, начиная от дер. Мохоло до Цицигара. Они, так же как и маньчжуры, принадлежат к разряду солдат-хлебопашцев и причисляются к маньчжурскому восьмизнаменному войску. И бедны они так же, как и маньчжуры.

Гольды населяют правый берег нижней Сунгари от дер. Цзянь-му-со до устья, где рассеяны их незначительные деревушки. Они обязаны почтовою гоньбою от устья Сунгари вверх до первых китайских поселений, занимаются немного огородничеством, а более рыбным и звериным промыслами, уплачивают подати соболями и на них же выменивают в Сань-Сине хлеб, табак, дабы и другие предметы, необходимые в их быту. Живут они в китайских фанзах и подчинены ведомству г. Сань-Сина.

Китайцы, населяющие прибрежья Сунгари и ее больших притоков, по званиям и занятиям, разделяются на следующие разряды:

1) Маньчжурское восьмизнаменное войско, к которому, кроме маньчжуров и дауров цицигарского ведомства, причисляются и, так называемые, хань-цзюни, т. е. потомки тех китайцев, которые; вместе с маньчжурскими войсками, принимали участие в покорении Китая. Дауры и хань-цзюни пользуются теми же правами и несут те же обязанности, как и коренные маньчжуры.

2) Матросы принадлежат к потомкам ссыльных переселенцев из Китая, обязаны пожизненно военною службою, но занимаются исключительно перевозкою по рекам казенного провианта.

Как о маньчжурском восьмизнаменном войске, так и о матросах подробнее будет сказано ниже, при описании военного положения Маньчжурии.

3) Станционные «же потомки ссыльных переселенцев из [329] Китая. Наделенные от правительства ее землями, они обязаны за это отбывать почтовую повинность. На таких основаниях станционные расселены, например, по тракту из Бодунэ в Цицигар. В других местах, они, взамен надела землями, получают от казны определенное жалованье, размер которого простирается до 50-ти ланов 8 в год станционному начальнику и до 20-ти ланов простому ямщику и, кроме того, фураж на лошадей деньгами.

4) Казенные охотники, получая от правительства жалованье, по 20 ланов в год, 3 лана на одежду и 5 на пищу и, кроме того, оружие и огнестрельные припасы, обязаны вносить в казну ежегодно определенное число соболиных шкурок и по одному экземпляру пантов 9. У тех, которые по какой либо причине не доставят в срок всего положенного, делаются вычеты из жалованья, или же недоставленное записывается в недоимку на следующий год.

5) Казенные хлебопашцы потомки тех ссыльных китайских преступников, которые, пробыв определенное для них время в ссылке, отказались возвратиться на родину. Они наделены от правительства землями, и для первоначального обзаведения хозяйством получают одного, а в некоторых местностях двух быков и восемь ланов серебра. Если выданный от казны бык падет, то владелец его получает вспомоществование, в размере половины стоимости быка, считая полную цену в восемь ланов. За это казенные хлебопашцы обязываются вносить в казну ежегодно определенное количество гу-цзы 10, смотря по урожаю каждого года, по качеству отведенной под пашни земли и по другим обстоятельствам. В цицигарском ведомстве, годы, в отношении количества хлеба, подлежащего со стороны хлебопашцев вносу в казну, разделяются на три категории. В лучшие годы они вносят 5, в средние 3 1/2 и в худшие 2 1/2 даня 11 гу-цзы. В неурожайные годы они не только ничего не вносят в казну, но и сами могут получать от нее заимообразно необходимое количество хлеба, с обязательством рассчитаться с казною в следующий урожайный год.

Вообще правила, как в отношении порядка обложения казенных хлебопашцев податью, так и в отношении порядка взимания оной, не везде одинаковы. Так, в одних местах подать взимается с лица, в других с определенной меры земли, в третьих [330] соразмеряется с числом рабочих рук в семье хлебопашца и т. д. Отсутствие точных на этот счет указаний закона открывает широкое поле злоупотреблениям чиновников, собирающих хлеб в казну.

6) Свободные люди составляют главную массу населения. Сюда относятся все, как постоянные, так и временные, но свободные переселенцы из Китая в Маньчжурию, занимающиеся торговлею и всякого рода промыслами. Из них купцы, ремесленники и другие городские промышленики, ничего не платя в казну, ежегодно вносят в городскую кассу, на покрытие разных городских расходов, некоторый процент от своих доходов. Размер этого процента законом не определен, а потому вполне зависит от произвола чиновников.

Заводчики обложены пошлинами, размер которых зависит от обширности производства и ценности обработываемых на заводах предметов. Так, известно, что владельцы винокуренных заводов ежегодно вносят в казну с каждого перегонного куба, выкуривающего до 400,000 гинов 12 водки в год, 400 ланов.

Рыболовы, вольные звероловы, искатели ценных корней растений и проч. никому ничего не платят.

Вольные хлебопашцы занимаются обработкою земли в качестве арендаторов казны, или частных земельных собственников. При найме земли, принадлежащей казне, они уплачивают ей известную сумму единовременно, по уговору и ежегодно по 660 чохов 13 с каждого тана 14. Арендуемую землю они могут переуступать другому лицу, при чем, обыкновенно, получают с него единовременно известную сумму, по взаимному соглашению. Новый арендатор принимает на себя обязательство ежегодно вносить в казну по 660 чохов за каждый шан.

При найме земли, принадлежащей частным лицам, нередко [331] заключается такого рода условие, по которому наниматель, по уплате собственнику каждогодно, в продолжение пятнадцати или двадцати лет, условленной суммы денег, или определенного количества хлеба, освобождается от дальнейшего платежа за пользование землею и становится, таким образом, de facto собственником этой земли, хотя de jure, если он не маньчжур, земля принадлежать ему не может.

Есть еще в Маньчжурии разряд людей, не имеющих никаких определенных занятий, живущих поденными заработками всякого рода, от которых зависит пропитание как их самих, так и их семейств. Я уже упоминал, что такие люди называют себя май-гун-фу-ды-жень, т. е. людьми, продающими свои досуги.

В административном отношении Маньчжурия делится на три, как у нас в последнее время принято называть, воеводства, а каждое воеводство на большее, или меньшее число округов. Каждым воеводством управляет цзян-цзюнь (главнокомандующий), а каждым округом амбань, в чине мейрын-цзангина (бригадного командира). Этим высшим административным лицам вверена как военная, так и гражданская власть в крае.

Амбань, управляющий округом, получает жалованья 600 ланов в год и, кроме того, пользуется некоторыми гласными статьями дохода. Так, например, ему предоставлено право держать при себе конвой из сорока солдат своего округа; но он, обыкновенно, содержит человеке пятнадцать, оставляя в свою пользу все содержание, следующее остальным двадцати пяти солдатам. Размер негласных доходов амбаня находится в прямой зависимости от большей, или меньшей ловкости и изворотливости подведомственных ему чиновников.

Амбань управляет округом посредством главного ямуня, разделяющегося на пять отделений: главное, военное, строительное судное и хозяйственное, между которыми распределены все отрасли управления. Каждым отделением заведывает гусайда, а второе по нем лицо есть кадалань (хранитель печати). Кроме того, в каждом отделении есть несколько младших чиновников и писцов. Все дела, требующие решения самого амбаня, восходят к нему через главное отделение, в котором хранится амбаньская печать, почему хранитель печати этого отделения — особа весьма важная. В пограничных округах все пограничные сношения производятся военным отделением. Цзянь-цзюнский ямунь имеет такое же устройство. [332]

Городское население управляется гражданским ямунем, которым заведывает особый чиновник мин-гуан.

Сельское население управляется посредством сельских старшин, тысяцких, сотских и десятских.

Статью о народонаселении я заключу описанием жилищ в Маньчжурии.

Фанза, или жилой дом, обыкновенно строится из дерева, обмазывается глиною, смешанною с травою, и кроется соломою. Каменные фанзы, крытые черепицею, очень редки. Окна устраиваются только в южной и западной стенах. Огромные оконные вставные рамы составляются из тонких кусков крепкого дерева, располагаемых клеточками и разными фигурами. Рама обклеивается тонкою, пропускающею свет бумагою и летом вынимается. Единственная дверь устраивается всегда по середине южной стены. Полы и потолки, последние почти всегда бумажные, бывают в домах только богатых людей. Фанза состоит из двух, или трех комнат. Более трех комнат в фанзе допускается иметь лишь очень знатным чиновникам.

В фанзе из трех отделений, в первом, ближайшем от входа, устраивается печь. На стене, прямо против двери, помещается аляповато нарисованные, уродливые фо-е (божества). Правое отделение, занимаемое семьею хозяина, переполнено разною домашнею утварью. Здесь помещается очаг, с вмазанною в него круглою чугунною чашею для приготовления пищи, шкафы с посудою, курятники и проч. Левое отделение — парадное. В нем, вокруг стен, устроены кеты, т. е. теплые и широкие нары, складываемые обыкновенно из кирпича. Дым, проходя из топки в первом отделении по устроенному в кане каналу, согревает его и выходит в трубу, устраиваемую на дворе, возле самой стены. Кань покрывается крепкими циновками, а иногда и коврами. На этом кане днем сидят, а ночью спят старшие члены семьи, или гости. Для младших членов семьи такой же кан устроен в правом отделении. Зимою возле кана ставятся две чугунные чаши с горящими угольями, для согревания.

Из мебели у китайцев есть только чжо-цза, небольшой низенький столик, который, когда едят, они ставят на кан и садятся вокруг него, поджав под себя ноги. Стулья встречаются у очень богатых людей. Стены украшаются картинами, по преимуществу изображающими разные сцены из театральных пиес и красными бумажками, исписанными изречениями знаменитых философов, [333] или просто приятными словами, как-то: счастие, богатство, благополучие и т. п.

Возле каждой фанзы есть двор, всегда чисто выметенный, обнесенный деревянною, или глиняною, а иногда и каменною оградою. Сюда въезжать на лошадях не принято. Во дворе, по обе стороны фанзы, строятся службы, для помещения работников, если они не могут быть помещены вместе с хозяином, и кладовые. Позади службы располагаются конюшни и скотские дворы. Тотчас за фанзой начинается огород, а далее пашни, всегда обнесенные невысоким земляным валом, или тыном. Против ворот в ограде, с наружной стороны, нередко ставится деревянный щит.

Несколько таких дворов, расположенных по близости один от другого, составляют деревню (тунь). Но в устройстве таких деревень нельзя встретить того, что называется системой, или порядком. Каждый поселенец строит себе дом на месте, которое показалось ему удобнейшим, не обращая никакого внимания на своих соседей. При этом, разумеется, улиц не существует: один дом смотрит в одну сторону, другой в другую, что в целом довольно картинно.

Вообще китайцы выбирают для своих поселений живописные места, непременно возле леса, или рощи. Где их нет, там деревья разводятся искуственно. В этом отношении, как равно своими фанзами с глиняными стенами и соломенными крышами, китайские поселения более всего напоминают наши малоросийские хутора, тонущие в зелени своих садов.

Не только возле каждой, даже самой незначительной деревушки, но и возле каждой отдельной фанзы есть кумирня (мяо), иногда величиной с клетку, а иногда гораздо более, смотря по величине населения и по достатку жителей. Два красные высокие шеста и зелень деревьев всегда указывают расположение ее. В кумирне помещаются изображения богов, чаще рисованные на бумаге, а иногда вытесанные из дерева, вылепленные из глины, или даже высеченные из камня, но самой топорной работы. В каждой кумирне, во всякое время, можно видеть стоящие перед богом небольшие тарелочки, наполненные, просом, кукурузою, желудями и другими местными произведениями, приносимыми в жертву богомольцами.

Город (чен) состоит из двух частей: собственно города, заключающегося в пространстве, обнесенном деревянным забором, частоколом, или глиняною стеною (где нет никакой ограды, там город означается воротами, построенными при входах в главные [334] улицы), и предместья, расположенного вне городской ограды, или за воротами, и называемого просто тунь, т. е. деревнею.

Собственно город представляет сплошную кучу домов, между которыми не мало каменных, крытых черепицею, и перерезывается в разных направлениях узкими улицами и переулками. Даже в сухую погоду, не смотря на буквально палящие лучи солнца, большие пространства на улицах покрыты лужами густой и жидкой грязи. Где грязь несколько подсохла, там виднеются две глубокие колеи, следы китайских масивных колес. В дождливую пору улицы обращаются в сплошное болото, и возможность сообщения по ним в это время, я полагаю, подвержена сильному сомнению. Грязь усиливается выкидываемыми с домов прямо на улицу разными нечистотами, а водосточные трубы, где они есть, точно так же, как и деревянные мостовые, содержатся в крайнем небрежении.

Внутренность города, кроме домов чиновников и более зажиточных граждан, занята торговыми лавками и ремесленными заведениями, гостинницами, театрами, кумирнями, присутственными местами и проч.

Торговых лавок такое множество, что улицы представляют собою сплошной базар, или гостиный двор, и по неволе недоумеваешь, куда сбывается масса товаров, которыми они завалены. Из лавок самая красивая дан-пу (меняльная), а за нею следует яо-пу (аптека). В нейп красиво расставлены на олках красные лакированные ящики с лекарствами. В хлебной лавке выставлены на показ, в плетеных корзинах, разные сорты хлебов, в зерне и в муке. Возле навеса, где продаются овощи, помещается окрытая мастерская гробовщика, или фабрика каменных табакерок и мундштуков для трубок. Висящие на шестах длинные куски материй указывают давку с красным товаром, а деревянная фигура сапога — мастерскую сапожника. По обе стороны некоторых лавок водружено по доске, широкими плоскостями одна к другой, с надписями: «в нашей лавке продаются, по дешевой цене, такие-то товары, из такого-то города» 15. Там, где от пересечения улиц [335] образовалось кое-какое свободное пространство, помещаются столики продавцов свежего мяса, разных печений на травяном масле, табаку, овощей и проч. Ближе к окраинам города, или же в предместья расположены гончарные и лесные дворы и заводы для выделки лапши.

Если случится, что одна давка не вплотную примыкает к другой, то пространство между ними вдоль улицы занято рядами полунагих и крайне исхудалых нищих, или игроками в карты, страстно предающимися этому занятию публично, на открытом воздухе.

В более глухих и отдаленных концах города существуют, кроме того, игорные дома, обыкновенно огороженные с улицы палисадником. Здесь, в небольшом помещении, производится игра в карты и в кости, всегда под напев какого-нибудь певца-импровизатора, сопровождаемый мерным побрякиванием медных тарелок, или кастаньет.

В таких же местах города встречаются шалаши, куда бедняки, не имеющие средств удовлетворять страсти к курению опиума у себя дома, приходят прокуривать последние, часто тяжелым трудом нажитые, гроши. В этих шалашах, на столах и скамьях, лежат оборванные и грязные мужчины и женщины, потягивая, из особых трубок, одуряющее зелье.

Гостиницы в маньчжурских городах бывают двух родов: так называемые у нас гостинницы для приезжающих (дянь) и трактиры (гуань-цза). В гостинницах первого рода на улицу часто выходит обыкновенная лавка, а двор обстроен помещениями для приезжающих, кухнями, конюшнями и проч. Здесь посетители, кроме помещений, отделанных с большим или меньшим комфортом, могут иметь и разные кушанья. В городах, через которые проходит много обозов, есть гостинницы, специально предназначенные для извозчиков, принаровленные к их потребностям и вкусам.

Трактиры не отличаются особенною привлекательностью, так как они устраиваются, главнейшим образом, для беднейшего рабочего [336] класа народа. Здание, в котором помещается трактир, всегда огораживается с улицы палисадником или перилами. Внутренность его представляет обширную комнату, без всяких украшений, уставленную столами со скамьями для посетителей 16.

Китайцы большие любители сценических представлений, тем более, что они даровые, а потому ни один город не обходится без театра. Театр у китайцев, будучи вполне народным, в то же время, нужно полагать, играет некоторую роль и в религиозном отношении. Во время нашего путешествия по Маньчжурии, некоторые градоначальники, испуганные долго стоявшею засухою, грозившею неурожаем, молили небо о ниспослании дождя, обещая, в случае исполнения просимого, дать для народа театральное представление.

Здание театра представляет собою небольшой тесовый балаган, поставленный на высоких сваях, одна сторона которого открыта. Против этой стороны на улице, или на площади, под открытым небом, располагается публика, зачастую разгоняемая непогодою по домам на самом интересном месте пиесы. Ни занавеса, ни декораций на сцене, где помещаются музыканты я где без всякого стеснения расхаживает прислуга, не полагается. Точно также нет и постоянных труп. Актеры, принадлежащие большею частью в числу любителей, собираются властями ко времени, назначенному для представлений, и содержатся на счет посильных приношений купечества.

Представление начинается появлением на сцене одного из актеров, который объявляет, что сейчас будет разыграна такая-то пиеса. Это значит — занавес поднят. После этого начинает играть музыка, умолкающая с появлением на сцене самих действующих [337] лиц разыгрываемой пиесы, которые, прежде всего, обращаются к зрителям с просьбою вообразить, что они, т. е. актеры, гуляют, например, в саду или катаются верхом и т. п., словом, находятся в таком месте или положении, какого требует содержание пиесы и какого сцена, за отсутствием декораций, изобразить не может.

Во время игры актеры, изображая волнующие их страсти, то приплясывают, то кривляются и вообще коверкают себя самым ужасным образом. На лицах зрителей во все время представления отпечатлевается напряженное внимание. Однако, к трагическим местам пиес публика относится равнодушно, за то комические возбуждают в зрителях часто гомерический хохот. Подобного рода представление нам удалось видеть в Сань-Сине.

Кумирни (мяо) принадлежат к лучшим зданиям в городе. В передней стене ограды, окружающей кумирню, устроены ворота, из которых к кумирне ведет, через двор, неширокая деревянная или каменная мостовая. По середине двора иногда устраивается жертвенник, где богомольцы возжигают сян (курительные свечи). В летнее время двор уставляется цветами.

Передняя, лицевая сторона самого храма представляет фасад обыкновенной китайской фанзы, с решетчатыми окнами и дверями. Снаружи над окнами привешены доски с именами строителей храма и жертвователей.

Внутри кумирни, прямо против дверей, у противоположной стены восседает под балдахином главное божество, с поджатыми под себя ногами и с довольным выражением на лице. Перед ним стоят сосуды, куда кладутся приносимые в жертву предметы и где возжигается сян. Вокруг главного божества расположены второстепенные боги и герои, один с прибором для письма, другой с мечом, третий с молотом и наковальнею, изображающими гром, и т. д. Некоторым из этих второстепенных богов, вероятно для внушения молящимся подобающего страха, даны самые страшные и свирепые лица. Встречаются истуканы с птичьими и собачьими головами. Внутренность храма не имеет никаких украшений и всегда покрыта густым слоем пыли.

Два красные шеста у ворот и деревья составляют принадлежность каждой городской кумирни, так же, как и деревенской.

Кроме мяо, в каждом городе есть еще одна или несколько сы (магометанских мечетей). Над ними обыкновенно возвышаются минареты, в виде китайских павилионов. Сравнительно с китайскими [338] мяо, они отличаются вообще большим наружным благолепием и чистотою, что, конечно, зависит от большей религиозности магометан.

Здание ямуня всегда можно узнать по стоящему перед его воротами огромному щиту из теса или кирпича и по двум высоким мачтам, на которых, во время присутствия в ямуне старшего начальника, вывешиваются флаги. Огромные ворота устраиваются под одну крышу с двумя зданиями, расположенными по обеим сторонам их. Каждое из этих зданий имеет по четыре двери, над которыми крупными буквами прописаны цвета восьми знамен. Это военные тюрьмы. Каждое знамя, следовательно, имеет свое тюремное отделение.

На левой половинке средних ворот ямуня написано: «нашего, такого-то, ямуня печать 12-й луны 25-го числа закрывается — великая радость!» а неправой: «нашего, такого-то, ямуня печать 1-й луны 15-го числа открывается — великая радость!»

Во дворе, прямо против ворот, расположено здание, в котором помещается главное отделение ямуня, а по сторонам, влево и вправо от ворот, по два здания, из которых в первых двух помещаются военное и судное, — а в последних строительное и хозяйственное отделения. Все они сообщаются между собою через двор деревянными или каменными мостовыми.

Внутри каждого отделения на стене, против входной двери, висит голубая доска с надписью, напоминающею служащим, что «правда должна руководить их действиями». По середине комнаты стоит стол, покрытый материею, с креслом для председателя. Младшие члены присутствия помещаются вокруг столиков на кане, где также расставлены шкафы, с выдвижными ящиками, в которых хранятся дела, рассортированные по родам. По стенам висят тетради входящих и исходящих бумаг и штрафная, а также доски, на которых прописаны имена всех служащих лиц. Это собственно присутствие. Канцелярии же с писцами помещаются в зданиях, устраиваемых позади присутствий. Они своим устройством ничем не отличаются от обыкновенных фанз.

Возле главного ямуня расположены: арсенал, где хранятся пушки и разное оружие, казенная школа, где обучаются дети служащих лиц, и казенная кумирня, где совершается поклонение «сыну неба» и где нет истуканов, а только надпись на стене против входа: «покланяемся великому хуан-ди». [339]

IV.

По Сунгари земледелие нашло самые благоприятные для себя условия на равнине, простирающейся от г. Бодунэ вниз до г. Баян-сусу и в особенности в четыреугольнике между городами Аши-хэ, Сюань-чань-пу, Хуланем и Баян-сусу. Если прибрежья всей вообще Сунгари называют иногда житницею Китая, то названное пространство можно назвать житницею житницы Китая. Здесь, при самой благоприятной почве, не бывает ни засух, ни неумеренных или безвременных дождей, отчего труд земледельца всегда богато вознаграждается. То же или почти то же можно сказать и о других местностях по Сунгари, за исключением прибрежий Нонь-улы и Мудан-цзяна.

Нонь-ула ежегодно разливается, и притом столь широко, что вода иногда достигает пашень, далеко отстоящих от берега. Почва земли на значительное расстояние от берегов илистая. Во время дождей она обращается в грязь, долго не высыхающую, а при продолжительной засухе делается твердою, как камень. Местами попадаются и солончаки.

Прибрежья Мудан-цзяна страдают от засух, повторяющихся, средним числом, в два года раз. На памяти жителей два раза были такие засухи, что хлеб вовсе не уродился. Хотя очень редко, но бывают и наводнения от разливов Мудан-цзяна. В последние 20 лет было два таких случая. В годы, обильные дождем, урожаи подучаются очень хорошие. Почва земли здесь, по преимуществу, песчано-глинистая, а местами и каменистая, тщательно удобряется с осени навозом.

Жители прибрежий Сунгари, Нонь-улы и Мудан-цзяна засевают на своих полях следующие хлебные и другие хозяйственные растения: просо, которое бывает четырех видов: а) гу-цза и б) ми-цза; пшено из них, называемое сяо-ми-цяа, составляет главную пищу народа, а для бедного класа и единственную. в) Гао-лян, просо, крупное темно-коричневое зерно которого идет, главнейшим образом, на винокурение, а стебли, высокие и деревянистые, на отопление. Обширные поля, засеянные гао-ляном, всегда указывают на близость винокуренного завода, г) Бай-цза, с самым мелким зерном, идет в пищу наравне с первыми двумя видами просо. Многие стебли бай-цзы составляют хороший корм для скота. Пшеницу (май-цза), засеваемую в малом количестве, в особенности на Сунгари. Из нее делаются булочки (бобо) и печенья на [340] травяном масле, употребляемые в пищу только богатыми людьми. Гречу (цяо-май), которая, после проса, более всего идет в пищу народа. Овес (да-май) и ячмень (лин-да-май). Оба эти продукта употребляются так же, как у нас, но разводятся, в особенности овес, в небольшом количестве. Горох (доу-цза) и бобы, многих видов, идут, главнейшим образом, на корм скота, для чего отчасти служит и кукуруза (бао-ми). Коноплю, которая бывает двух видов: а) обыкновенная (ма) и б) цин-ма. Последняя идет на приготовление рыболовных снастей, так как веревки, свитые из ее волокон, хотя не отличаются особою крепостью, но долго сохраняются в воде. Табак (янь), разводимый в огромном количестве, составляет значительную отрасль торговли, в которой различаются многие сорта его, в зависимости от тщательности обработки и сортировки одного и того же вида растения. Курение табака распространено не только между взрослыми, но и между малолетними. Мак (да-янь) разводится в небольшом количестве, исключительно для добывания опиума. Су-цзу, растение с маслянистыми зернами, из которых выжимается так называемое травяное масло, единственное, идущее в пищу народа, так как там о молоке и молочных изделиях не имеют понятия; кунжут же не разводится и кунжутное масло привозится из Ляо-дуна, или даже из внутреннего Китая и продается по цене, сравнительно с травяным маслом, очень дорогой. Масло, добываемое из клещевины, разводимой в весьма немногих местах и в небольшом количестве, идет на смазку колес. Диянь красильное растение. Из листьев его добывается синяя краска, которой окрашено большинство тканей, употребляемых народом для одежды.

В тех местностях, где население довольно густо и земли относительно немного, как, например, в окрестностях городов, жители при посевах придерживаются плодопеременной системы. Для этого они разделяют все свои поля на четыре участка, из которых на первом последовательно засевают гу-цзу, гречу и су-цзу, на другом бобы, гао-лян и пшеницу, на третьем бай-цзу и два, три года мак, а на четвертом одну коноплю.

Уход за полями в Маньчжурии самый тщательный. Хлеба на нивах засеваются грядами. Сорные травы до чиста уничтожаются. По окраинам пашен, прилегающим к дорогам, одна борозда всегда засевается коноплею, предохраняющею хлебные растения от потравы. Где более людно, там нельзя встретить ни одного клочка праздной земли. Везде виднеются поля, засеянные разными [341] хозяйственныли растениями, между которыми, как лес, возвышаются гаолян, цин-ма и кукуруза, достигающие необыкновенного роста.

...

Огородничеством китайское население занимается с особою любовью. Возле каждой фанзы непременно есть огород, а в каждом огороде произрастают лук, чеснок и перец, обильно входящие, в виде приправы, почти во всякое китайское кушанье, огурцы, употребляемые в пищу только свежими и, наконец, тыквы и батлажаны, из которых варится каша, употребляемая в пищу людьми, а также идущая и на корм свиней.

Кроме того, местами разводятся арбузы, которых особенно много по Мудан-цзяну, и дыни, но как те, так и другие довольно безвкусны; картофель, капуста, отличная от нашей, более похожая на салат; морковь, петрушка, редька и редиска, репа, брюква, свекла и особый вид укропа (цин-цай). Из красильных растений на огородах разводится шафран.

Небольшие огородики встречаются и у гольдов. На них, кроме луку, чесноку, перцу, тыкв и батлажанов, разводится конопля, для приготовления рыболовных снастей.

Огороды акуратно поливаются. Вскоре после всхода овощей, по грядам проходят сохою, чтобы лучше прикрыть землею корни начинающих развиваться растений. Овощей везде такое множество, что они, в период созревания, продаются за бесценок. [343]

Разведением фруктовых деревьев, равно как луговодством, местные жители вовсе не занимаются. Сена на зиму не заготовляют, прокармливая скот хлебным зерном или соломою. Впрочем, в летнее время, на городских базарах можно встретить в продаже пучки свежей травы. Под осень, когда трава достигает наибольшего роста и деревенеет, ее косят небольшими железными косами, около полуторы четверти длиною, и употребляют, как материал для топлива и для кровли крыш.

Скотоводством жители прибрежий Сунгари занимаются на столько, на сколько это необходимо для их главного занятия-земледелия. В большей степени скотоводство развито по Мудан-цзяну, а еще более по Нонь-уле, где попадаются уже кочевые монголы, исключительно занимающиеся скотоводством. В настоящее время не только нигде нет избытка в скоте, а, напротив, везде ощущается в нем недостаток, благодаря не так давно повсеместно свирепствовавшему падежу, особенно сильно опустошившему прибрежья Мудан-цзяна.

Разводятся следующие породы скота: лошади небольшие, но довольно крепкие и очень красивые, с маленькою головою и тонкими ногами; быки крупной породы, ослы очень маленькие и лошаки более крупные и сильные, чем лошади. Овцы разводятся только по Нонь-уле и по Сунгари выше Хуланя. В остальных местностях по Сунгари и по Мудан-цзяну если и можно встретить овец, то лишь пригоняемых для продажи из цицигарского ведомства. Замечательно, что и по Усури овцы не могут быть разведены, не смотря на постоянно повторяющиеся к тому попытки наших переселенцев. Свиньи, очень мелкой породы, держатся в большом количестве.

Главный корм скота в зимнее время составляет солома бай-цзы, которая у более зажиточных людей рубится и перемешивается с мукою. Кроме того, по возможности, кормят скот бобами, кукурузой и гао-ляном.

Зимою скот содержится в крытых сараях или в открытых оградах из битой глины, но это только у более богатых людей. У бедняков же он стоит всю зиму на открытом воздухе, привязанный к вбитым в землю столбам.

Мясо в Маньчжурии едят очень немногие. Употребляемый для этого скот пригоняется в города из цицигарского ведомства. По всей Сунгари существует большой спрос на кожи, как сырые, так и выделанные. [344]

...
Свиньи продаются и покупаются на. вес, причем, 100 гинов живой свиньи принимается за 80 гинов мяса, за которое и производится уплата. Цена же на свинину существует от 9 до 10 коп. за 1 гин.

Из домашней птицы повсеместно разводится множество кур и гораздо менее гусей и уток. Соленые куриные яйца составляют немаловажную статью народного продовольствия.

Мы уже знаем, что лесом, и то редким и годным только на дрова, покрыты прибрежные горы по Сунгари, от Сан-Сина до р. Аши-хэ, и по Мудан-цзяну, от Сань-Сина же до д. Сяо-жень-го. Остальное пространство по Сунгари до Бодунэ, по Мудан-цзяну до Нингуты и по Нонь-уле, от устья ее до Цицигара, представляет безлесную равнину. Как на исключение, можно указать на небольшие лески в низовьях Нонь-улы, находящиеся во владениях монгольского князя Гаурсу-гуна, который, однако, воспрещает рубить их, почему для лесного хозяйства страны они никакого значения не имеют, равно как и рощи при деревнях, кумирнях и кладбищах, сохраняемые народом, как святыня.

В наиболее благоприятных условиях относительно снабжения лесом находится Сань-Син. Неподалеку от него тянется хребет Гудунь-шань, из которого вытекают две небольшие речки: Да-гудунь и Сяо-гудунь. Верстах в 20 от устья первой из них и в 40 от второй уже производится рубка превосходного строевого леса, сплавляемого не только в Сань-Син по течению, но и в Баян-сусу против течения. Такой же лес сплавляется в Сань-Син с верховьев речек Да-лалами-хэ, Сяо-лалами-хэ и Май-хэ. При устьях Да-гудунь и Май-хэ устроены лесопильни. По Мудан-цзяну идет в Сань-Син только дровяной лес.

Вся местность от р. Май-хэ до г. Бодунэ, в районе которой, кроме Бодунэ, находятся города Хулань и Баян-сусу, снабжается строевым лесом, сплавляемым или по р. Лалин-хэ, или же по [345] Сунгари, с окрестностей Гирина. Не так давно в г. Хулань сплавлялся лес с верховьев р. Хулань-хэ, но теперь это воспрещено. Цицигар и все местности ниже его до самой Сунгари снабжаются лесом с верховьев Нонь-улы, а Нингута с верховьев Мудан-цзяна.

Такой порядок снабжения лесом местностей по Сунгари и ее большим притокам делает цены на него весьма разнообразными. В Сань-Сине одна сажень однополенных дров обходится около 90, копеек. В Бодунэ за бревно, длиною немного более сажени и около трех вершков в диаметре, берут 26 коп.; бревно же около трех сажен длины и около четырех вершков в диаметре стоит 88 коп. В Цицигаре за такое бревно мы платили 65 кои.

Готовые дрова можно покупать в одном Сань-Сине. В остальных местах лес на отопление не идет, или идет очень мало. Во всех безлесных местностях производится торговля прутьями тальника, обильно растущего по берегам Сунгари и других речек. Сто довольно тонких пучков таких прутьев стоит около 65 коп.

В Сань-Сине производится постройка больших лодок, сбываемых, по преимуществу, сунгарийским, амурским и усурийским гольдам, когда они, в июле месяце каждого года, прибывают в город для уплаты податей и закупки хлеба и других нужных в их быту предметов.

Во всех вообще городах производится выделка деревянной посуды, но весьма плохого качества.

Грибной промысел доставляет средства к жизни немалому числу людей, но в то же время он в высшей степени способствует истреблению дубовых лесов, так как здесь дело идет о, так называемых, дубовых грибах (мурр). Для добывания их промышленики валят огромные дубы, которые, по прошествии двух, трех лет, покрываются древесными наростами, принадлежащими в породе трутняков и составляющими одну из лакомых приправ к китайским кушаньям. Собираемые в лесах, покрывающих Кентэйский хребет, грибы продаются промышлениками в Нингуту, а отсюда развозятся для продажи по всему Китаю, так что Нингуту, кажется, следует считать главным центром грибной торговли.

Дубовые грибы, перед употреблением в пищу, вымачиваются, причем получается дубильный отстой, не пропадающий даром, а употребляемый китайскими фабрикантами при выделке шелковых тканей высших сортов. Говорят, что этот отстой придает особую [346] прочность, свежесть и яркость цветам окрашенных материй. Один гин дубовых грибов в Нингуте стоит около 45 коп.

В долинах тех же гор встречается растение, корень которого, хуан-ци, имея слабительное свойство, служит весьма употребительным лекарством в китайской медицине. Артели промышлеников отправляются в горы, в местах, богатых этим растением, устраивают шалаши и перекочевывают с места на место, пока не наберут его столько, сколько могут доставить в Нингуту. Целые караваны с хуан-ци встречаются по дороге от Нингуты к нашей границе.

В южных частях Кентэйского хребта попадается, хотя и очень редко, знаменитый корень жинь-шень, который, пока он не отделен еще от стебля, носит название бан-чуй. Редко попытки искателей жинь-шеня увенчиваются успехом; в большинстве случаев они возвращаются домой с пустыми руками. Но это не останавливает новых попыток — и неудивительно, когда счастливец, которому удастся, наконец, отыскать это растение, своего рода клад, за один лан (2 лот. 3/4 золоти.) его может получить до 65 руб.

В нашем Южно-Усурийском крае существуют целые плантации жинь-шеня. Одна из них находится верстах в 30-ти от поста Камень-Рыболов. Однако, жинь-шень, разводимый искуственно, не имеет той цены, как дикорастущий. Последнему китайская медицина приписывает, в лекарственном отношении, почти чудесное свойство. По мнению китайцев, человеку, у которого осталась хоть искра жизни, после принятия приличной дозы жинь-шеня, возвращаются утраченные силы.

Только что отысканный корень, прежде всего, обваривается горячею водою, после чего сушится или вялится. В таком виде он поступает в руки китайских медиков, без совета которых и соответствующего приготовления его никто не принимает.

Рыбным промыслом в низовьях Сунгари занимаются гольды. От Сань-Сина вверх по обоим берегам Сунгари начинаются фанзы китайских рыболовов. Это большею частью беглые головушки (пао-тоурр). Они соединяются для промысла в артели, числительностью нередко человек до 40, и избирают из своей среды особых старшин. В большинстве случаев беглые головушки составляют только постоянный кадр артелей, пополняемый, под осень и в зимнее время, окрестными поселянами, посвящающими рыбному промыслу свободное от земледельческих занятий время..

Особенно часты рыбачьи фанзы по Нонь-уле, где немалое участие [347] в рыбном промысле принимают станционные китайцы. По Мудан-цзяну же рыбные промыслы мало развиты; занимаются ими земледельцы-поселяне настолько, на сколько это нужно для собственных их потребностей.

В каждой, артели удов разделяется на летний и зимний. Итоги вырученным от продажи рыбного товара барышам подводятся особо по каждому улову и делятся старшиною поровну между всеми членами артели.

Рыба самых разнообразных пород ловится сетями и посредством разных приманок. По Нонь-уле места, покрывающиеся водою во время разливов реки, отделяются от нее кольями. По убыли воды, рыба остается на мели и ловится просто руками в огромном количестве. Она сбывается, главнейшем образом, в ближайшие города. В теплое время рыба солится.

В окрестностях Хуланя один, гин рыбы стоить детом около 3 1/2 коп., а зимою до 45 коп. По Нонь-уле цена на рыбу бывает до 2 коп. в зимнее и до 6 1/2 коп. в летнее время.. Нонь-улинская рыба идет, даже в Куань-чен-цзу. По Мудан-цзяну один гин рыбы стоит около 5 коп. в летнее время.

В то время, когда по каким-либо причинам, например, по случаю прибыли воды, рыба не ловится, рыбаки занимаются резанием и продажею прутьев тальника, которые, как уже упомянуто, в безлесных местностях употребляются на топливо.

Звериные промыслы производятся в лесистых горах, идущих по берегам Сунгари и Мудан-цзяна. В них водятся медведи, волки, лисицы, еноты и соболи, доставляющие более, или менее ценный пушной товар. Особого внимания заслуживают изюбри и тигры. Последние изредка встречаются в хребте Мынгушане, возле Баян-сусу, и очень часто в южных частях хребтов Сяо-бо-шана и Кентэйского. Первые ценятся по своим молодым рогам, называемым у нас пантами, а у китайцев лу-жун, вторые — по своим когтям и некоторым другим частям костей. Китайская медицина считает панты весьма действительным средством, укрепляющим расслабленные организмы, особенно в сыром климате, а тигровые когти, известным образом приготовленные, лекарством, которое, будучи принято внутрь, возбуждает в человеке отвагу и мужество 21. [348]

Произведения звериного промысла сбываются или в Сань-Сине, или в Цицигаре, или в Нингуте. Частью пушного товара уплачивается подать правительству, так как все гольды сань-синского, большая часть инородцев цицигарского и казенные охотники нингутинского ведомств принадлежат к разряду обязанных зверопромышлеников. Другая часть пушного товара идет в вольную продажу и более всего в обмен на хлеб, дабы, огнестрельные припасы, тайная продажа которых производится в Нингуте, и другие предметы, необходимые для охотников.

Зверопромышленики отправляются на промыслы обыкновенно поздней осенью, а возвращаются, для сбыта своего товара, весной. По Мудан-цзяну многие охотники проводят на промыслах круглый год в шалашах, куда домочадцы их доставляют по временам съестные припасы.

Зверей бьют из ружей и из луков, а также ловят посредством равных ловушек.

В Сань-Сине и Цицигаре наши купцы покупали весьма порядочных соболей по пяти с небольшим рублей за шнурку. В Нингуте соболиная шкурка ценится от 4 руб. до 6 руб. 50 коп., а беличья от 9 до 13 коп. Шкуру небольшого медведя можно купить за 1 руб. 50 коп.

Не смотря на то, что разработка золота строга воспрещена китайским правительством и уличенные в ней считаются важными государственными преступниками, она деятельно и совершенно открыто производится неподалеку от нашей границе, на р. Ба-дао-хэ-цза. Все меры, принимаемые высшей администрацией для прекращения незаконных занятий этого рода промыслами, парализуются подкупностью местных властей. Для наблюдения за исполнением закона, из Нингуты по временам командируются офицеры, с отрядами солдат. Но они, по прибытии на место, получают от золотопромышлеников известное количество драгоценного метала, с которым и спешат в Нингуту, для раздела добычи, участие в [349] котором принимают и высшие чиновники. С таким же успехом, в этом отношении, действует и небольшой маньчжурский военный караул, поставленный на р. Мо-лин-хэ, в стороне от дороги из Нингуты к нашей границе, наблюдение за которою то же относится к числу его обязанностей. Чтобы затруднить золотопромышлеников в добывании необходимых жизненных продуктов, закон воспрещает подвоз хлеба в золотоносные местности из Нингуты и ее окрестностей. Но этот закон легко обходится, благодаря тому же магическому свойству золота. Наконец, по близости золотых приисков, в глухих падях, поселяются земледельцы, снабжающие золотопромышлеников хлебом и овощами. Суйфунские же рыбаки доставляют им в изобилии рыбу.

Если золотоискателям действительно приходятся под час голодать, то вовсе не вследствие принимаемых правительством мер, а вследствие того, что содержание золота на ныне разрабатываемых приисках слишком бедно, до того бедно, что оно зачастую не окунает слишком дорого стоющего в отит местах даже скудного пропитания. Массы голодного и оборванного народа, попусту истратившие много тяжелого труда и перенесшие всевозможные лишения, возвращаются с золотых приисков. Но на встречу им, на золотые прииски, стремятся новые толпы настойчивых людей, с надеждою, что авось капризная фортуна будет к ним более благосклонна, чем к их предшественникам. Пример немногих счастливцем, успевших разбогатеть на золотых приисках, возбудительно действует на прочих.

Золотоискатели, для занятия золотым промыслом, соединяются в артели. Внутреннее устройство и порядок в этих артелях, вероятно, те же, какие существовали у усурийских маньцз, еще не так давно занимавшихся тем же промыслом.

Архимандрит Палладий говорит 21: «Каждая партия состояла из нескольких тысяч человек к занимала особый участок земли; во главе партии был старшина, под именем да-е (наибольший). Он избирался из почтенных, распорядительных и справедливых людей и имел помощников: эррг-е (второй), а в случае надобности и сань-е (третий). Да-е имел власть наказывать виновных из своей партии палочными ударами и даже казнить смертию, без пролития крови, т. е. зарывая преступников живыми в землю, или спуская в прорубь. Все добываемое на промыслах отдавалось да-е м он праведно делил его между членами общины; он [350] решал распри, заботился о больных и принимал меры к обеспечению семейств тех из его подчиненных, которые попадались в руки правосудия маньчжурам и были казнены, или сосланы. Всякий волен был переходить из одной партии в другую, но с тем вместе лишался права переходить в прежнюю».

В настоящее время, разработка золота производится в пади Син-цзинь-чан, верстах, в десяти к северу от Ван-лунь-гоу. Не задолго перед сим, золото добывалось в.пади Лао-цзинь-чан (верст 30 к западу от предыдущей). Сохранившиеся.там еще свежие следы указывают на те приемы, которые, употребляются маньцзами при разработке золота 22.

Новые золотые прииски находятся всего в 20 верстах от нашей южно-усурийской границы и в двух переходах от наших первых поселений на Суйфуне. Если бы китайское правительство вознамерилось серьезно остановить незаконную разработку золота и разогнать массу людей, ею занимающихся, то нет ничего невероятного, что голодные толпы золотоискателей, спасаясь от преследования маньчжурских войск, могут ринуться в наши пределы, с целью грабежа и нарушить спокойствие и безопасность наших поселенцев на Суйфуне.

Добываемое на приисках золото сбывается, главнейшим образом, в Нингуте, а частью в Сань-Сине. На золото же покупаются золотоискателями и все жизненные продукты.

В маньчжурских городах на каждом шагу встречаются лавочки, где продаются разные деревяные, железные, кожаные, каменные и другие изделия — продукты местной городской промышлености.

Как на оригинальный вид промышлености, свойственный только китайским городам, можно указать на вырезывание из бумаги изображений разных предметов: людей, лошадей, быков, фанз, или на выделку деревяных остовов животных, в натуральную величину, обклеиваемых бахромчатою бумагою под цвет шерсти. [351] Китайцы покупают эти фигуры, чтобы обжигать их в память своих умерших родственников. Они уверены, что сожженное здесь на земле изображение предмета получится умершим, на том свете, в виде самого предмета.

Сельской промышлености в этой части Маньчжурии почти вовсе не существует. Тканьем простых бумажных материй из привозного хлопка (один гин которого в окрестностях Баян-сусу стоит около 65 копеек) занимаются очень немногие и притом для собственных своих надобностей. Более развита окраска материй, покупаемых обыкновенно белыми, в синий цвет и приготовление для этого синей краски из листьев растения диянь. Самую видную отрасль сельской промышлености составляет добывание опиума.

Из заводов обращают на себя внимание кирпичные, где также выделывается черепица. Они устраиваются по близости городов. В каждом городе есть один, или несколько гончарных заводов. На них выделывается глиняная посуда очень хорошего качества. Глиняный муравленый чан, около двадцати ведер вместительности, в окрестностях Баян-сусу стоит около 1 руб. 25 коп. Маслобойни и заводы для выделки лапши также составляют принадлежность каждого города. В Баян-сусу один гин травяного масла стоит около девяти, а лапши около восьми копеек.

В Аши-хэ есть писчебумажная фабрика, где выделывается простая писчая бумага из конопли, а в Цицигаре фабрика каменных табакерок и мундштуков для трубок. Последнего рода изделия, по преимуществу из халцедонов и сердоликов, получаемых с берегов Амура, смотря по качеству камней, иногда ценятся очень дорого. Каждый китаец считает непременным долгом иметь каменный мундштук у своей трубки.

В Бодунэ есть несколько ковровых фабрик. Ковры ткутся из коровьей, или овечьей шерсти, которая тут же красится в разные цвета. Ковер бодунэского изделия в два аршина длины и аршин ширины стоит около 4 руб. 20 коп.

Винокуренных заводов особенно много по Сунгари, между Баян-сусу и Бодунэ, и возле Нингуты. По Нонь-уле же их вовсе нет, так что Цицигар, как равно все местности до самого устья Нонь-улы снабжаются водкою из Бодунэ, Хуланя, Баян-сусу и даже из Куань-чен-цзы. Водка, как уже было замечено выше, гонится из гао-ляна, с небольшой примесью других хлебов 23. [352] Один гин водки в Хулане и Баян-сусу стоит немного более пяти копеек.

Кроме перечисленных выше предметов местной производительности, на Сунгари привозится для продажи не мало иностранных, по преимуществу английских, и масса китайских товаров.

Из русских товаров встречаются сукна фабрики Тюляева, драпы, ковры, самовары, фаянсовая и стеклянная посуда, стеариновые свечи, сахар, спички и проч. Все эти товары закупаются китайскики купцами или в Благовещенске, или в Хабаровке. Наши амурские купцы жалуются, что китайцы почти никогда не производят оптовых закупок, а в продолжение круглого года закупают все по мелочам, почему и затрудняются сказать что либо положительное о размерах, вообще ничтожных, нашей отпускной торговли с Маньчжурией.

Между английскими товарами преобладают бумажные и шерстяные материи. Не мало также привозится железных и стальных изделий. Английский опиум на Сунгари редок, так как здесь более употребляется свой собственный. Один кусок английской простой бумажной материи в три ручные сажени 24, или в 7 1/2 аршин, стоит в Баян-сусу 1 руб. 30 коп.

Главную массу товаров, привозимых на Сунгари из Китая, составляют бумажные материи, употребляемые народом для одежды. Затем следуют железные изделия, разные украшения, ганзы (трубки), соль и проч. Первостепенные купцы сунгарийских городов или сами ездят за покупкою китайских товаров в Шань-хай-гуань, или содержат там, а иногда в Мукдене, или Куань-чен-це, своих комисионеров. Второстепенные купцы, забирая товар у первостепенных, развозят его для продажи в разные пункты [353] прибрежий Сунгари. Они же содержат лавочки в больших селах и близ винокуренных заводов.

Китайские бумажные материя продаются всегда кусками в 4, 9 и 12 ручных сажен, и цена их в разных городах Маньчжурия колеблется между 12 и 17 коп. за аршин.

Достойно внимания то обстоятельство, что английские бумажные материи в сунгарийских городах продаются дешевле китайских 25. Если первые своею дешевизною не могут вытеснить из употребления последних, то причиною тому несравненно большая прочность китайских материй. Вот почему практические китайцы шьют себе одежду всегда из отечественных тканей, употребляя английские на такие предметы, в которых прочность не играет столь важной роли, как в одежде.

Нельзя не упомянуть о цене на соль в Маньчжурии, для сравнения с ценами на нее у нас на Амуре. В Сань-Сине пуд соли стоят около 30-ти копеек, а в Благовещенске minimum 1 руб. 25 коп. В Хабаровке же цена но соль доходит иногда до 5 руб. за пуд.

Все привозные товары идут в Маньчжурию следующими путями: русские из Благовещенска, через Айгун и Мергэнь, в Цицигар, а из Хабаровки, по Амуру и Сунгари, в Сань-Син. Из Цицигара м Сань-Сина они достигают других сунгарийских городов и даже Нингуты, но в самом ничтожном количестве.

Если английские товары предназначаются для Гирина и Нингуты, а также для отправления из Гирина водою в нижне-сунгарийские города, то они из единственного открытого для иностранцев порта в Маньчжурии, Ню-чжуана (Ин-цза), идут на Мукдень (около 140 верст), Факу-мынь (90 верст), Гирин (300 верст) и Нингуту (350 верст).

Если же товары предназначаются к отправлению в сунгарийские города, лежащие ниже Гирина, сухим путем, то они, достигнув Факу-мыня, как выше показано, идут далее на Куань-чен-цзу (около 280 верст), Сюань-чан-пу (250 верст), Аши-хэ (65 верст), Хулань или Баян-сусу (80 верст). [354]

Товары, следующие в Цицигар, достигают его прямым трактом из Факу-мыня. Этим последним путем товары могут быт направлены также в Хулань и Баян-сусу. Для этого со станции Мо-синь-чжань, лежащей на почтовом тракте из Бодунэ в Цицигар, сворачивают на большой хуланьский тракт, ведущий к Хуланю, а потом и к Баян-сусу. Из Аши-хэ товары отправляются иногда сухим путем до самого Сань-Сина.

Китайские товары идут теми же путями, как и английские, с тою лишь разницею, что их путь, во всяком случае, длиннее, расстоянием от Шан-хай-гуаня, начального пункта отправления китайских товаров, до Ню-чжуана, на 210 верст.

Река Сунгари с притоками представляет такую превосходную систему водяных сообщений, что может показаться несколько странным, что значительное большинство китайских товаров из Шань-хай-гуаня и иностранных из Ню-чжуана достигают городов, лежащих или на саном берегу реки, или в недальнем от нее расстоянии, не водою, а сухим путем.

Это, повидимому, странное обстоятельство объясняется, прежде всего, крайне плохим состоянием путей сообщения в Маньчжурии в летнюю пору, т. е. когда Сунгари открыта для плавания. Маньчжурские дороги принадлежат к разряду грунтовых и никогда не исправляются. Мостов нет, а если и есть, то они находятся в самом жалком положении. На дорогах, тянущихся даже по твердому грунту, выбиты столь глубокие колеи, что в них входят по ступицу громадные китайские колеса. Независимо от этого, в окрестностях Шань-хай-гуаня и Ню-чжуана есть много болотистых мест, которые в высшей степени затрудняют сообщение в летнюю пору, а во время дождей делают его и совершенно невозможным.

Зимою же дороги становятся удобопроходимее и цены на перевозку товаров сильно понижаются, потому что в это время являются с предложением услуг для перевозки товаров многие поселяне, занятые летом сельскими работами. Так, перевозка одного пуда тяжести, на расстоянии ста верст между Шань-хай-гуанем и Хуланем обходится, в среднем, зимою 8, а летом 18 копеек 26.

Товары обыкновенно перевозятся на двухколесных повозках, [355] запряженных пятью или семью лошадьми, быками или лошаками. Зачастую в одну и ту же телегу впрягаются и лошадь, и бык, и лошак, а иногда и осел. Если телега запряжена семью лошадьми, то в нее накладывают до 130 пудов тяжести, а иногда и более.

Из вышесказанного следует, что Сунгари, как водяной путь, играя второстепенную роль при снабжении главных промышленных и торговых центров; Маньчжурии чужеземными и китайскими товарами, имеет важное значение при обмене и внутреннем распределении как этих самых товаров, так, в особенности, предметов местного производства. Множество чжонок, нагруженных разным товаром, всегда можно видеть в каждой городской пристани, у каждого винокуренного завода, или большого села.
...

Все маньчжуры, дауры цицигарского ведомства и хань-цзюни принадлежат к маньчжурскому восьмизнаменному войску. Они владеют участками земли, занимаются на них хлебопашеством, назначаются на все высшие и низшие военные и гражданские должности 8 и обязаны военною службою, со всем своим потомством. Жалованье от казны они получают ежегодно в нижеследующем размере, но лишь в том случае, когда призываются на действительную службу: рядовые 24 лана, бошко (урядники) 36 [148] ланов; чиновники: 7-й степени 50 ланов, 6-й степени 60, 5-й степени 80, 4-й степени 105 и 3-й степени 125 ланов.

Чиновникам 9-й и 8-й степеней размер жалованья не определен, а виновники 2-й и 1-й степени, занимая высшие административные должности, подувают особые усиленные оклады.

Независимо от этого, каждому служилому человеку, в неурожайные годы, выдается по одному доу (около 2 1/2 пудов) гу-цзы в месяц. В эти же годы, каждый принадлежащий к маньчжурскому восьмизнаменному войску, имеет право брать заимообразно из казенных хлебных магазинов столько хлеба, сколько нужно для прокормления его самого и его семейства, с обязательством возвратить взятое у казны в следующий урожайный год.

В военному сословию, но не к восьмизнаменному войску, причисляются и матросы. Занимаясь, исключительно, перевозкою по рекам казенного провианта, они за действительную службу также получают жалованье, но в размере вдвое меньшем, чем маньчжурское восьмизнаменное войско. Это правило распространяется и на чиновников, назначаемых из их среды, до 7-й степени включительно. Заведывающие же ими чиновники высших степеней, которых в каждом ведомстве, где есть матросы, положено определенное число, назначаются из хань-цзюней, и получают содержание наравне с чиновниками соответствующих степеней маньчжурского восьмизнаменного войска.

Общая числительность, как сухопутных солдат, так и матросов в Маньчжурии, определена полковником Венюковым, по г. Дерби, в 37,539 человек. В «истории маньчжурского народа и войска», составленной в начале прошлого столетия по приказанию императора Юн-чжена, с предисловием, написанным им самим, числительность маньчжурских войск в некоторых городах показана та же, или почти та же, как и в росписании, приводимом полковником Венюковым. В виду того, что маньчжурские солдаты всегда были семейными хлебопашцами, число их, за столь продолжительный период времени, едва ли могло остаться без изменения. По всей вероятности, военных поселян в Маньчжурии более 37,539 человек. Но здесь, очевидно, дело не в общей их числительности, а в том, какой процент из общего числа их может быть в данное время призван на действительную службу и, главное, на сколько эти люди представляют собою действительную военную силу страны.

Маньчжурским войскам положено два раза в год, весною [149] и осенью, делать сборы для военных упражнений. В ноябре месяце 1872 года, я видел маньчжурские войска, собранные для этой цели в Айгуне, который расположен по соседству с Благовещенском. Все, что делается в Айгуне — известно в Благовещенске. Китайцы это хорошо знают, а потому не прочь похвалиться перед нами, как многочисленностию своих войск, так и их качествами. Посмотрим же как велика числительном маньчжурских войск, ежегодно собираемых для военных упражнений и как производятся самые упражнения там, где все делается на показ.

В Айгуне считается 2,995 человек маньчжурского войска, а между тем на сборы, бывающие только раз в год, осенью, является не более 300 солдат. В сборах, очевидцем которых я был в 1872 году, участвовало всего около 150 всадников. Они сидели на порядочных лошадях. Каждый солдат имел саблю и фитильную винтовку через плечо, а десятый человек, кроме того, небольшой флаг.

Выступив, под предводительством самого амбаня, из Айгуна, маньчжурское войско направилось в деревню Сахалин, перешло по льду Амура в Благовещенск, откуда, через маньчжурские деревни, расположенные на нашем берегу, направилось обратно в Айгун. Во время следования из Айгуна в Сахалин, маньчжурские солдаты затоптали одного зайца; что они сделали во время обратного движения в Айгун мне не известно. По прибытии в Айгун, солдаты тотчас были распущены по домам.

Охотою на зверей, да иногда стрельбою в цель из ружей, ограничиваются все военные упражнения маньчжурских войск. Во время охоты, зверей убивают не огнестрельным, а холодным оружием, или же просто топчут лошадьми. Для этого солдаты окружают известное место цепью и начинают сходиться к центру. Животные, очутившиеся в этом кругу, делаются их добычею. После того, как зверь убит, или затоптан, между маньчжурскими воинами начинается свалка за овладение добычею. Тому, кто поднесет ее начальнику отряда, дается, большей частью, денежный приз.

Если образование маньчжурских войск ведется таким образом в показном Айгуне, то что же можно думать в этом отношении о других городах и местах, находящихся в глуши.

Я проходил по Маньчжурии около того времени, когда войскам, по закону, следовало делать сборы, но никаких приготовлений к ним нигде не замечал. Да и сомнительно, чтобы они где-либо [150] производились, собственно для военных упражнений. Если же в каждом городе и собирается ежегодно некоторое число солдат, то лишь столько, сколько нужно для исполнения равных командировок, службы на пограничных караулах, полицейской и проч. По всей вероятности, начальники находят более выгодным то жалованье, которое полагается солдатам за время сборов, класть себе в карман, нежели расходовать по надлежащему.

Если оборы войск для военных упражнений и производятся ежегодно, то нет никакого основания предполагать, чтобы они в других местах производились в больших размерах, чем в Айгуне, где каждому солдату приходится участвовать в них в 20 и много в 10 лет один раз 9. Наконец, такие, сборы, какие описаны выше, очевидно, не могут оказать никакого влияния на усовершенствование солдат в военном деле, отчего маньчжурское войско и представляет собою скорее собрание мирных поселян, чем боевую силу страны. Такое заключение можно сделать уже по одному жалкому виду маньчжурских военных хлебопашцев.

Неспособность маньчжурских войск в боевом отношении блестящим образом была доказана в начале прошлого десятилетия, когда партии золотоискателей, занимавшиеся тайною добычею золота в отрогах Чянь-бо-шаня, южнее Гирина, бросились в северную Маньчжурию. Они овладели городом Бодунэ, захватили в плен амбаня и таскали его с собою, пока он не умер от изнурения. Разрушив города Сюань-чань-пу, Аши-хэ и много деревень на правом берегу Сунгари, они подступали к самому Сань-Сину и долго еще бесчинствовали в крае, пока не были рассеяны только соединенными силами гириньского и цицигарского воеводств. Если маньчжурские войска долго не могли справиться с простыми разбойничьими шайками, то в каком положении они очутились бы при столкновении с европейскими войсками.

Само китайское правительство, кажется, понимает, в каком жалком положении находятся войска в Маньчжурии. В сань-синском ямуне я видел вывешенное на стене объявление, на маньчжурском и китайском языках, следующего содержания: «Замечено, что маньчжурские войска начинают отставать в военном образовании от китайских, а потому строжайше предписывается всем маньчжурским военачальникам обратить внимание на обучение вверенных им войск и т. д.». Кто видел китайские войска рядом [151] с маньчжурскими, тот не может не согласиться с справедливостью этого замечания. Но эко объявление не повлекло за собою никаких последствий. На образование маньчжурских войск не обращается никакого внимания после объявления так же, как не обращалось в позднейшее время и до него. Иногда невольно приходит в голову мысль, что китайское правительство так враждебно относится ко всяким попыткам европейцев проникнуть в Маньчжурию, между прочим, из опасения, чтобы они собственными глазами не увидели, что эта страна, родина китайского царствующего дома, совершенно беззащитна.

В каждом из более значительных городов есть арсенал, в котором хранится огнестрельное и холодное оружие, выдаваемое людям, призываемым на службу, и отбираемое от них при роспуске по домам. Есть и пушки, которых в сань-синском арсенале считается до ста 10.

....
Государство, в котором военная сила находится в таком крайнем упадке, едва ли может занять угрожающее положение не только относительно нас, но и относительно кого бы то ни было. Поэтому, как бы ни была совершенна, в отношении перехода к наступательным действиям, дислокация маньчжурских войск, составленная по мысли проницательного Кан-си, Маньчжурия слишком слаба для наступательных действий 12. [153]
Нажмите, чтобы раскрыть...

к колонизуемым областям относился так же Тайвань (половина острова оставалась за аборигенами - в 67 г. туда была совершена американская карательная экспедиция)

Ондатр · 8 дек 2020

Китаизированные вассальные государства.

к ним относились Рюкю - в фактической зависимости от Сацумы https://forum.arimoya.info/threads/Малые-державы.3631/#post-78593
Вьетнам и Корея

Ондатр · 8 дек 2020

Вьетнам

Страна переживала нелёгкие времена. Основные её проблемы были связаны с христианством. Католичество проповедовалось там уже давно (испанскими и франузскими миссионерами), но в сер. 19 века на него стали вводится запреты и проводится репрессии (аресты, ссылка, клеймение, иногда даже казни), поскольку правительство (с полным на то основанием) считало христиан иностранными агентами.
в 60-е кризис перешёл в горячую стадию - началось большое католическое восстание (подавленное только в 65), на юге - французское вторжение (под лозунгом защиты миссионеров - вообще, защита католиков это был главный конёк Наполеона 3), а на севере- тайпинское.

в правительстве единства не было - там боролись "традиционалисты"и"реалисты" и - первые были патриоты , ярые враги Запада и христиан и ориентировались на конфуцианские идеалы сильного и всепроникающего государства - поддерживали казённые промыслы и монополии, видели общину как единое налогооблогаемое целое, поставляющее рекрутов, нетоварное распределение риса, через казённые склады. Вторые ориентировались на реальное положение дел - разложеине общины, выделение в ней помещиков-кулаков, ведущих товарное хозяйство и закабаляющих земляков, развитие частной торговли и предпринимательства, контрактную армию и т.д.

в это время жил известный вьетнамский поэт-классик Нгуен Динь Тьеу - моралист и патриот.

Ондатр · 8 дек 2020

Корея

В Корее шли те же процессы. Но на фоне тотальной (даже превосходящей китайскую) коррупции и злоупотреблений. Её особенностью было существование гражданского общества - б.ч. настроенного крайне традиционалистически, треть населения (т.е. все сколько-нибудь состоятельные или знатные) вошло (часто нахрапом) в янбанское сословие - т.с. в дворянство - базировались они вокруг конфуцианских - "храмов славы" - ставших общественно-политическими клубами. На остальных легла вся тяжесть налогов, которые чиновники норовили собрать в свой карман по 10 раз в год. население нищало, вымирало и разбегалось.
на этом фоне быстро распространялось христианство и только что возникшая местная монотеистическая религия тонхак. Оба учения были строжайше запрещены. в 64 г. казнили основателя тонхак, в 66 г. девять миссионеров и 10000 христиан. В том же году, в отмщение, Корею атаковала французская флотилия. Французы захватили остров Канхвандо и разграбили там летний королевский дворец, а затем высадили десант на сушу , чтобы двигаться к столице. Кроме войск на борьбу с ними встала масса добровольцев мобилизованных традиционалистами, в итоге интервентам пришлось эвакуироваться на корабли и отбыть.
в 68 г. попытку навязать торговлю предприняли американцы - правда по дороге эти "дипломаты " разграбили гробницу деда императора и вообще чинили бесчинства - их тоже удалось прогнать. Корея не торговала ни с кем кроме китайцев и японцев (те привозили и европейские товары). Но в 68 г. .отношения с Японией были прерваны - новое правительство Корея не признавала.

Ондатр · 8 дек 2020

проводилась и реформы.
в нач 60-х было завршено картографирование и составление полного географического описания Кореи, издан новый свод законов, в 62 анулирована большая часть крестьянских задолженностей (б.ч фиктивных).
основным реформатором с 64 г. стал отец-регент малолетнего короля известный под титулом тэвогун.
было закуплено в Японии европейское оружие, построены новые крепости.
все сословия тэвонгун объявил уравненными в правах и обязанными платить единый подворный налог вместо прежних. большинство храмов славы было закрыто. реформа была бойкотирована аппаратом, который уже давно жил собственной жизнью.
финансовая реформа - с введением новой недоброкачественной монеты по цене старой тоже успеха не имела.
значительные средства были привлечены для строительства -восстановления королевского дворца

Ондатр · 8 дек 2020

Ондатр · 8 дек 2020

IV. КОРЕЙЦЫ, ИХ РЕЛИГИЯ И ОТНОШЕНИЯ К ЕВРОПЕЙЦАМ. Пекинский корреспондент Journal de St.-Petersbourg сообщает, от 15-го февраля, следующие подробности о Корее обратившей на себя внимание в последнее время, вследствие столкновения ее с Францией.

Корейское правительство в высшей степени консервативно; оно запрещает доступ на свою территорию не только Европейцам, но и самим Китайцам, хотя Корея и находится в зависимости от Китая. Корейцы не восстают против плавания около своих берегов, но не хотят чтобы суда входили в их порты без настоятельной необходимости. Когда иностранный корабль разбивается около их берегов, то они оставляют у себя экипаж его до тех пор, пока за ним не пришлют другого корабля, или переправляют его в ближайший китайский порт. Если буря или какое-либо повреждение заставляет иностранное судно искать убежища в их портах, Корейцы никогда не отказываются подать ему помощь, но просят его удалиться тотчас по окончании поправок. Несколько лет тому назад американское военное судно являлось к ним с заявлением благодарности за услуги оказанные ими [435] американским судам. Что касается жестокого обращения их с несчастными Европейцами попадающими на их берега и убийств в которых их обвиняли, то они были вызваны, может быть, каким-либо недоразумением во время войны с Французами, или попыткой навязать Корейцам силой какие-либо нововведения.

Слухи о богатстве острова, распускаемые французскими миссионерами и некоторыми негоциантами, давно желающими вступить в сношения с Кореей, неосновательны. Торговля с Китаем ограничивается двумя ярмарками в год, происходящими в Гао-ли-мине, небольшом местечке близь манчжурской границы, на расстоянии трехдневного пути к северо-западу от Ниу-Чуана. Некоторые Корейцы, преимущественно контрабандисты, переходят пролив между Пе-чи-ли и Че-фу.

В 1870 году появился в печати рассказ, переданный корейскими христианами бежавшими в Америку вследствие избиения в Корее нескольких тысяч католиков. На вопросы иностранных представителей, власти Пекина отвечали что они узнали об этом событии лишь из иностранных газет.

Корейцы до такой отелена преданы религии Конфуция, что ни буддизм, ни даоизм, и ни одна из религий распространившихся в Китае не утвердились в их стране. Они говорят что учение Конфуция только у них сохранилось в первоначальном виде. Правительство их восстает против распространения христианства, так как Корейцы пронимающие христианскую веру вступают в более близкие сношения с иностранцами, что влечет за собою вмешательство последних в дела государства. В последнюю экспедицию свою в Корею, в 1871 году, Американцы вывезли из Кореи королевский эдикт, изданный в 1839 году, с целью остановить быстрое распространение христианства. Число означенное на этом эдикте совпадает с тем временем когда в Кантоне вспыхнула война между Англичанами и Китайцами по поводу продажи опиума, и когда английский военный корабль, появившийся в заливе Пе-чи-ли, подошел к крепости Дагу.

В начале эдикта изложены верования Корейцев; при этом перечисляются четыре нравственные качества: 1) любовь, 2) справедливость или сознание долга, 3) приличие (относительно церемоний) и 4) мудрость или знание; и пять подразделений долга проистекающих из вышеприведенных качеств: 1) взаимные обязательства между родителями и детьми, 2) между государями и подданными, 3) между мужем и женой, 4) между стариками и молодыми людьми и 5) между [436] друзьями. Далее следует изложенный в эдикте обзор распространения христианства в последнее время и несколько аргументов корейского короля, желающего доказать вред христианского учения. После пояснения что в царствование великого короля Чьен-Цуна (1777-1800) установлены были «правила музыки и внешнего блеска», в эдикте говорится следующее:

«К несчастию, во время царствования этого короля, какой-то негодяй, по имени Чень-Сиун, достал где-то европейские книги в которых говорится о вере в Небесного Царя. Хотя учение это и противоречив законам мудрецов и правилам установленным нашими королями в древние времена, оно стало тайно распространяться в народе, которому все более и более грозило нравственным упадком. Для прекращения зла король лишил жизни главных зачинщиков, а несчастных жертв великодушно простил (В письмах миссионерских говорится о преследовании христиан в Корее 1791-1792 года.), предоставляя им таким образок возможность возвратиться на истинный путь. Это была чрезвычайная милость, неслыханное благодеяние с его стороны; самые глупые животные, каковы свиньи или рыбы, самые лютые звери, которые пожирают друг друга, были бы тронуты такою добротой и раскаялись бы. Но последователи нового учения, потерявшие всякое чувство совести, были непоколебимы и упорствовали в своем заблуждении. В год Син-иу (1801), новая пропаганда приняла такие большие размеры что правительство должно было прибегнуть к оружию. Люди наиболее развитые, увлекавшиеся новизной учения, способствовали его распространению; люди невежественные верили басням которые они рассказывали. Высшие должностные лица покровительствовали людям исповедывавшим новую религию, семейства пользовавшиеся всеобщим уважением вступали в сношения с ними. Некто Вен-мо изменил даже прическу и осмелился в таком виде разгуливать по столице! Некто Си-иунь намеревался ехать к иностранцам чтобы просить их приехать в Корею! Такие возмутительные преступления могли вовлечь страну в страшные бедствия.

С тех пор прошло четыре года. И увы! в течение этого времени законы еще более утратили свою силу, иностранная ересь распространилась еще более. Последователи ее, с одной стороны, поддерживали тайные сношения с иностранцами, с другой — распространяли новое учение между своими родственниками и знакомыми. Такое положение дел еще хуже чем в год Син-иу! [437]

Законы моих предков и приказание моей любезной матери заставляют меня, ее юного сына, наказать виновных. Несмотря на то что последние забыли истину и избрали путь заблуждений, я, отец и мать моих подданных, не могу не сожалеть об этих несчастных. Но несправедливо было бы наказывать народ, не открыв ему предварительно истины, поэтому я и намерен объяснить вам, сановникам и благородным обоего пола, принципы распространяемой между вами ереси. Внемлите моим словам и проникнитесь истиной».

Затем король разбирает некоторые христианские принципы и старается доказать их неосновательность. Он находит что христианство недостаточно определяет обязанности детей относительно родителей и по этому случаю распространяется о значении жертвоприношения в память усопших.

«Христиане, говорит он, уничтожают обычаи своих предков и не допускают жертвоприношений, говоря что умершие ничего не чувствуют. Если допустить это предположение, то где же после смерти, поселяются души, о существовании которых говорят христиане? Мы видим здесь непоследовательность, противоречащую самым простым законам логики. Это весьма грустно! Самые лютые звери, волки и тигры, выказывают привязанность к родителям, у шакалов и выдр (Китайские зоологи уверяют что шакалы не трогают первой добычи попадающейся им весной и симметрично раскладывают ее в виде жертвоприношения своим предкам. Так же, будто бы, поступают и выдры с первыми рыбами которых они находят после прилива.) мы находим нечто похожее на жертвоприношения; следовательно христиане стоят ниже животных! Можно ли допустить такое беззаконие?»

По поводу духовной иерархии католиков и добровольного безбрачия, возведенного в добродетель, автор высказывает следующие размышления:

«Взаимные отношения между государями и подданными определяются законом, всеми признанным и неизменимым. Но христиане кроме того учредили власти: царя веры и руководителей веры (Папы и епископов.), которые считают себя в праве вмешиваться в управление и своим вмешательством препятствуют правильному ходу дел.

Согласно с законом "всемирной двойственности" супружество мущины и женщины есть непременное условие общежития; христиане [438] же составили себе совершенно ложное понятие о непорочности соединенной с безбрачием. Между тем все они участвуют в общих сборищах мущин и женщин и таких образом уже нарушают чистоту нравов. С одной стороны, безбрачие грозит прекращением рода человеческого, с другой — свобода общественных сношений нарушает порядок общежития. И действительно, чего можно ожидать от людей для которых не существует ни родителей, ни государя?»

Затем автор переходит к рассуждениям о веровании в Божию Матерь, таинства, рай и ад, будущую жизнь, и пр.

В конце эдикта он делает воззвание к народу и увещевает его обратиться к «книге стихов» и считать единственным источником добродетели «четыре нравственные качества» и «пять подразделений долга».
Нажмите, чтобы раскрыть...

но была в Корее и группа диссидентов-западников, с энтузиазмом изучающих китайские сочинения о Европе

Ондатр · 8 дек 2020

литература этого времени вполне традиционна писалась любовная лирика, популярны были "народные новеллы" с моралью

В 60-е начал работать известный корейский художник Овон (работы не датированы)

Ондатр · 8 дек 2020

Пржевальский

Путешествие по Уссурийскому краю и в Корею

Глава I.

Отъезд из Иркутска. — Забайкалье. — Обилие пернатых. — Тарабаганы. — Плавание вниз по Шилке. — Амур. — Благовещенск. — Хабаровка.

В конце марта 1867 года Пржевальский прибыл в Иркутск, где, в ожидании назначения, усиленно работал в библиотеке Сибирского отдела Географического Общества, добросовестно изучая все, что только было написано об Уссурийском крае.

В начале мая окончательно выяснилась цель его командировки в эту местность, а 26 мая он уже двинулся в путь.

В 60 верстах от Иркутска он увидал величественный Байкал, окаймленный высокими горами, на которых, местами, лежал еще снег.

Перерезав Байкал на пароходе, Пржевальский с спутником своим юношей Ягуновым, сел на почтовую тройку и отправился в дальнейший путь. Проехав безостановочно тысячу верст поперек всего Забайкалья, Пржевальский, 9 июня, прибыл в селение Сретенское на р. Шилке, откуда начиналось пароходное сообщение с Амуром.

Проезжая по Забайкалью, Пржевальский хотел наблюдать весенний перелет птиц, но, к сожалению, он еще не начался. Несмотря на конец мая, весна была в зачаточном состоянии; трава едва начинала зеленеть и ночью случались порядочные морозы. Из пернатых можно было встретить только уток, плавающих по степным озеркам, да небольшие стаи дроф. Koe-гдe важно расхаживал одинокий журавль, да лебедь-кликун заявлял о себе резким [8] криком. Зато жаворонок в вышине всласть заливался своею звонкою трелью и сильно оживлял безмолвные степи.

Из животного царства попадались тарабаганы, небольшие зверьки из породы грызунов, живущие в норах, устраиваемых под землею. Большую часть времени эти зверьки проводят вне норок, добывая себе пищу или греясь на солнце. Застигнутый врасплох, тарабаган пускается бежать, что есть духу, и останавливается лишь у отверстия норы, считая себя здесь в безопасности; но, по природе, крайне любопытный, зверек не прячется в нору, а привстав на задние лапки, с удивлением рассматривает своего неприятеля. В эти минуты убить его легко; но если он только ранен, то немедленно забирается в норку, где и умирает. Откопать же мертвого зверька очень трудно, так как норы идут извилинами и довольно глубоко под землей.

Pyccкие не охотятся на тарабагана, но буряты и тунгузы промышляют им. Мясо они едят, а жир продают. Добывание тарабаганов производится различным способом: их стреляют из ружей, ловят в петли, наконец, откапывают поздней осенью, когда уже зверьки предались зимней спячке. Случается, что при откапывании промышленник нападает на целое общество и сразу забирает штук двадцать.

От Сретенска, как уже сказано выше, пароходы отправляются вниз по Шилке к Амуру. Вверх пароходы ходят верст на сто до Нерчинска и то лишь в большую воду.

Девятого июня Пржевальский сел на пароход, который, отойдя немного, наскочил на камень, сделал огромную пробоину и должен был остановиться для починки. Не предвидя конца этому сидению, Пржевальский с товарищем решился ехать на простой лодке. Такое путешествие имело то преимущество, что давало возможность поближе ознакомиться с местностью.

На всем двухсотверстном протяжении своем берега Шилки носят дикий характер. Эта река, в 70-100 сажен ширины, быстро стремится между лесистыми горами, [9] которые, в ином местe, вдвигаются в нее голыми отвесными утесами и только изредка образуют неширокие пади и долины.

Несмотря на половину июня, у берегов, кое-где, встречались толстые ледяные припаи, которые, как говорят, попадаются еще и в июле.

Местами дорога шла обходом, по лесу, и стоило сделать несколько шагов в сторону, чтобы очутиться в девственном лесу, еще не тронутом рукою человека.

По пути Пржевальский занимался стрелянием птиц и зверей. Ему посчастливилось даже убить кабаргу, которая переплывала Шилку. В этой местности кабарги много, и местные жители ловят ее в западню. Кроме того, кабаргу [10] и косулю можно приманивать на пищик, который подражает голосу ее детеныша. Хотя мясо кабарги и употребляется в пищу, но оно не вкусно. Главным образом ценится мускус, который помещается у этого зверя в мешочке под животом.

Быстрота течения Шилки позволяла пловцам делать по сто верст в сутки, и 14 июня Пржевальский достиг того места, где Шилка, сливаясь с Аргунью, дает начало великому Амуру.

Пробиваясь сквозь северную часть Хинганского хребта, Амур в верховьях своих имеет не более 150 сажен ширины. Здесь находится казачья станица Албазин, замечательная тем, что в XVII столетии небольшая горсть казаков отбила нападение многочисленного китайского войска, осаждавшего станицу. “В самой станице", говорит Пржевальский, “и до сих пор видны остатки прежних укреплений, а на острове противоположного берега реки сохранились следы китайской батареи".

Благодаря соседству богатых золотых россыпей, Албазин стал быстро возрастать; в нем насчитывалось тогда более ста дворов.

Прибыв в Албазин, Пржевальский застал там, совершенно неожиданно, частный пароход, отходящий в г. Благовещенск и потому, оставив лодку, поплыл далее на пароходе.

За Албазином Амур дробится на множество рукавов, образующих очень живописные острова. Быстрота течения так велика, что слышен шум гальки, которую катит река по своему каменистому ложу. Горы, постепенно понижаясь, принимают более мягкий характер.

По всему левому берегу Амура, вплоть до Благовещенска, поселены казаки, которых тогда насчитывалось здесь до 7400 душ обоего пола. Казаки живут в станицах, занимаются земледелием и ежегодно выставляют на службу определенное число человек.

Кроме казаков, на верхнем Амуре встречаются орочоны и манегры, два племени кочующих инородцев, промышляющих охотою и рыбною ловлею. Продукты своего [12] промысла они меняют у русских на нужные для них вещи. “Заслышав шум пароходных колес", пишет Пржевальский, “дикари эти обыкновенно выбегали из своих берестяных юрт, толпились на берегу и смотрели с изумленным любопытством на нас. Пароход прошел, и снова водворилась тишина".

Чем дальше к югу, тем теплее становился воздух и роскошнее растительность. На лугах пестрели пионы, лилии, касатики и другие цветы; в лесах ландыш, видосбор и кукушьи сапожки были в полном цвету.

Миновав известную излучину Улус-Моданскую, где Амур, сделав крутую дугу в 28 верст, снова подходит версты на две к прежнему месту, Пржевальский, 20 июня, прибыл в Благовещенск, центр управления всей Амурской области. Благовещенск был тогда город небольшой. В нем не было ни гостиницы, ни постоялого двора, так что путешественнику, не имевшему знакомых в городе, приходилось ходить из дома в дом и просить приюта, как милости, хотя за эту милость в грязной конуре какого-нибудь солдата, обыкновенно, драли втридорога.

Версты за две до Благовещенска в Амур впадает река Зея, имеющая здесь до двух верст ширины. Далее, к Николаевску, берега Амура меняют характер. Горы то отодвигаются в сторону, то снова подступают к берегу. По обе стороны Амура, верст на семьдесят ниже Благовещенска, попадаются манчжурские деревни и, почти на средине этого расстояния, на правом берегу лежит город Айгун. Посреди города виднелась крепость, сделанная из частокола. Здесь жил амбань, или губернатор Айгуна.

Кроме казацких станиц, по Амуру лежат деревни крестьян, выселившихся сюда из России.

Верстах в 150 от Благовещенска Амур снова сжимается горами, покрытыми лиственными лесами; тут уже начинают попадаться породы, более свойственные южному климату. Буреинские горы считаются границею между верхним и средним течением Амура. Здесь, на протяжении целых 70 верст, Амур суживает свое русло и, без всяких рукавов, быстро и извилисто стремится между горами, [13] представляя на каждом шагу великолепные ландшафты. Высокою, отвесною стеною подходят горы к самому берегу; так и кажется, что пароход ударится прямо в скалу; вдруг крутой поворот — и восхищенному взору представляется новая чудная панорама. Едва успеет путник полюбоваться ее красотою, как появляются картины еще лучшие, и так быстро сменяют одна другую, что едва возможно удержать их в воображении.

По выходе из Буреинских гор Амур разбивается на множество рукавов; главное же русло расширяется и, приняв в себя приток Уссури, достигает трехверстной ширины.

Июня 26, ровно через месяц по выезде из Иркутска, Пржевальский высадился в селении Хабаровке (Нынe город Хабаровск), [14] лежащем при устье Уссури, откуда он и начал свою научную экскурсию.

Глава II.

Общий характер растительности Уссурийского края. — Казачьи станицы по берегам Уссури. — Плавание на лодке вверх по Уссури. — Характер ее нижнего, среднего и верхнего течения. — Станица Буссе.

Уссурийский край, приобретенный нами по Пекинскому договору в 1860 году, граничит с Манчжуриею и Кореею и захватывает побережье Японского моря.

Страна эта лежит на одной широте с Испаниею, Южной Франциею, северной и средней Италиею и южной Россией, но под влиянием различных физических условий имеет климат совершенно иного склада, чем вышеназванные европейские местности. Растительный и животный мир Уссурийского края, при своем громадном богатстве, представляет в высшей степени оригинальную смесь форм, свойственных, как северу, так и югу.

Наряду с березой и осиной встречаются абрикосы, яблони, груши и даже димофрант — пальмообразное дерево южной, подтропической местности. Характерную черту здешних лесов составляет густой подлесок различных кустарников, между которыми попадается сирень, жимолость и рододендрон. Растительность особенно роскошна по горным скатам и в падях, орошаемых ручьями. Здесь, часто на небольшом пространстве, теснятся самые разнообразные породы деревьев и кустарников, образующих густые заросли, переплетенные вьющимися растениями. В таких местностях особенно роскошно развивается виноград, который то стелется по земле и покрывает ее сплошным зеленым ковром, то обвивает, как лианы тропиков, кустарники и деревья и свешивается с них роскошными гирляндами. Как-то странно непривычному взору видеть такое смешение форм. В [16] особенности поражает вид ели, обвитой виноградом, или пробковое дерево и грецкий орех наряду с кедром и пихтою.

По исследованиям доктора Регеля, на Уссури известно до сих пор 570 дикорастущих и 29 культурных видов; в действительности же их гораздо больше. Характер страны гористый, но горы достигают здесь лишь средней высоты, и, при мягкости своих очертаний, везде могут быть доступны. Орошение весьма обильно, и река Уссури составляет главную водную жилу страны. К зауссурийскому краю следует отнести бассейн озера Ханка и южное побережье Японского моря, по которому тянутся отроги хребта Сихото-Алиня. Море образует много заливов, больших и малых, и полуостров Муравьев-Амурский, на котором стоит город Владивосток

На всем правом берегу Уссури от ее низовья до впадения Сунгари расположено 27 казачьих станиц, находящихся на расстоянии 10—25 верст одна от другой. Все они выстроены на один лад: вытянуты в линию с огородами позади строений.

Живущие здесь казаки переселены сюда в период 1858—1862 гг. из Забайкалья. “Они выбирались", — говорит Пржевальский, — “по жребию, волею или неволею должны были бросить свою родину и идти в новый, неведомый для них край. Только богатые, на долю которых выпадал жребий переселения, могли отделаться от этой ссылки, наняв вместо себя охотников, так как подобный наем был дозволен местными властями. Разумеется, продавать себя в таком случае соглашались только одни бобыли, голь, которые являлись нищими и в новый край. При том даже и те, которые были побогаче, забрав с собою достаточно скота и разного имущества, большею частью, лишались всего этого, от различных несчастных случаев, в продолжение трудной и дальней дороги. Таким образом казаки, с первого раза, стали смотреть враждебно на новый край, а на себя самих как на ссыльных. Как прежде, так и теперь, везде на Уссури слышны горькие жалобы на разные невзгоды и тоскливое воспоминание о прежних покинутых местах. “Какое тут житье, — обыкновенно говорят казаки — зимою [18] есть нечего, с голоду умирай, а летом от гнусу (Общим именем “гнус" казаки называют комаров, мошек и оводов, которые появляются летом на Уссури в несметном количестве и невыносимо мучат как животных, так и человека) ни самому, ни скотине деться некуда. Вот в Забайкалье было хорошо; не один раз вспомнишь про тамошнее житье.

Конечно, с первого раза кажется весьма странным: каким образом население может умирать с голоду в стране, где воды кишат рыбою, а леса полны всякого зверя? Ведь здесь стоит только пойти с ружьем, чтобы убить козу или изюбря, а не то забросить сеть или какой-нибудь другой снаряд, чтобы наловить сколько угодно рыбы. К тому же перед глазами каждого живой пример инородцы, обитающие рядом с казаками, не сеющие даже хлеба, но тем не менее умеющие прокормить себя и свою семью круглый год.

При ближайшем знакомстве с казаками эта загадка разрешается довольно легко. Тысячи примеров, встречаемых на каждом шагу, вскоре убеждают каждого новичка, что, независимо от других постоянных причин, Уссурийское население много и само виновно в том безысходном положении, в котором оно находится в настоящее время. Всеобщая лень и апатия — вот те две язвы, которые глубоко проникли все это население и довели его до подобного грустного, если только не сказать отчаянного, положения. Борьба с нуждою, голодом и различными невзгодами отражается не только на нравственной стороне, но даже и на самой физиономии уссурийских казаков. Бледный цвет лица, впалые щеки, выдавшиеся скулы, иногда вывороченные губы, по большей части невысокий рост и общий болезненный вид — вот характерные черты физиономии этих казаков".

Но тем не менее, по словам Пржевальского, существуют и другие причины, которые, независимо от нравственной закваски, поставили уссурийских казаков в такое неутешительное положение. Климатические условия Уссурийского края совсем не похожи на те, к которым привыкли [20] казаки на родине. Реки часто выходят из берегов и затопляют долины, наиболее удобные для хлебопашества; на высоких же местах растет лес, и корчевка его требует большого труда и энергии. От влажности воздуха здесь чрезвычайное обилие комаров и мошек, известных под общим именем “гнуса", от которого скот бежит как сумасшедший, ничего не ест и за лето худеет, а не отъедается.

С такими трудностями, однако, бороться можно, что и доказывают китайцы, живущие рядом с казаками. Скот у китайцев превосходный, так как они выгоняют его на пастбище вовремя, знают где разложить дымокуры; а казаки выгоняют скотину куда и как попало, рассчитывая на русское “авось".

Так же предусмотрительно поступают китайцы и относительно хлебопашества. Русские сеют хлеб по привычке, слишком рано, и он начинает созревать в июле, как раз в эпоху наводнений; между тем, осень в Уссурийском крае прекрасная, и китайцы сеют хлеб с тем расчетом, чтобы снять его в сентябре и даже в октябре. Поэтому вода заливает их хлеб в состоянии озими и приносит ему не вред, а пользу. Оттого и выходит, что русские свой хлеб гноят, а китайцы собирают обильную жатву. Кроме того, китайцы не ленятся разрабатывать возвышенности, куда вода достигнуть не может. Если бы, при поселении казаков, им даны были опытные руководители, может быть дело пошло бы иначе; но, с другой стороны, они не дети и, если бы желали трудиться, то соседи-китайцы могли бы служить им хорошим примером.

Пробыв несколько дней в Хабаровке, Пржевальский, чтобы лучше ознакомиться с краем, не поехал на пароходе, но купил лодку и нанял гребцов, посменно, от станции до станции.

Плавание по Уссури от устья до последней станицы Буссе (477 в.) совершилось в 23 дня, и во все это время шли сильные дожди, служившие большою помехою для путешественника. Собранные растения и чучела птиц сильно [21] страдали от сырости, а большая вода на Уссури, поднявшаяся сажени на две выше обыкновенного уровня, затопила луга и не давала возможности, иногда в течение целого дня, выходить из лодки.

По левому берегу Уссури, в нижнем ее течении, вплоть от Амура тянутся необозримые равнины, в виде заливных низменностей со множеством больших и малых озер. Местами, через эти низины проходят узкие и длинные увалы, по туземному — рёлки, идущие во всех направлениях. Травы здесь богатые. Весною, когда цветет касатик, вся равнина залита лазоревым цветом, осенью — розовым от розовых цветов мытника. На рёлках растительность еще разнообразнее: здесь уже растут деревья и кустарники. На правом берегу Уссури вздымается высокий хребет Хехцыр, сплошь покрытый лесами самых разнообразных древесных пород. Цветущие кустарники окаймляют, как бы гирляндой, темную зелень леса.

Среднее течение отличается обилием гор, которые идут по обеим сторонам реки, подходя к ней то пологими скатами, то крутыми и отвесными утесами. Иногда же бе-реговые горы отступают немного в сторону и оставляют место для неширокой долины.

В верхнем течении снова появляются равнины, горы становятся ниже и уходят дальше. Чем выше, тем уже и мельче становится Уссури и за впадением реки Сунгачи, приносящей воды озера Ханка, перестает быть судоходною.

Вверх по течению, чрезвычайно быстрому, лодка двигалась медленно, и Пржевальский с товарищем, гдe было можно, шли берегом, собирая растения и стреляя птиц. Казаки-гребцы находили подобные занятая глупостью и ребячеством. Одни — смотрели на коллекции презрительно; другие, думая, что в растениях заключается целебная сила, просили открыть им секрет. Станичные писари и старшины, как люди более образованные, зачастую предлагали такие вопросы: “Какие вы это, ваше высокоблагородие, климаты составляете". Однажды старик казак, видя, что Пржевальский долго не ложится спать и все возится с [22] коллекциями, воскликнул: “Ох, служба, служба царская; много она делает заботы и господам!"

В станице Буссе Пржевальскому пришлось остановиться в той же квартире, где в 1860 году жил ботаник Максимович. На расспросы о нем хозяин презрительно отвечал: “Бог его знает, травник какой-то. Собирал травы, набивал зверьков и птичек, даже ловил мышей, червячков и козявок; словом — гнус всякий".

Расскажем словами Пржевальского его время препровождение в течение дня:

“Чуть свет, обыкновенно я вставал и, наскоро напившись чаю, пускался в путь. В тихое безоблачное утро Уссури гладка как зеркало и только кой-где всплеснувшая рыба взволнует, на минуту поверхность воды. Природа уже проснулась, и беспокойные крачки снуют по реке, беспрестанно бросаясь в воду, чтобы схватить намеченную рыбу. Серые цапли важно расхаживают по берегу; мелкие кулички проворно бегают по песчаным откосам и многочисленные стаи уток перелетают с одной стороны реки на другую. Голубые сороки и шрикуны, не умолкая, кричат по островам, где начинает поспевать любимая их ягода, черемуха. Из ближайшего леса доносится голос китайской иволги, которая больше, красивее европейской и свистит громче. То там, то здесь мелькнет украдкою какой-нибудь хищник, а высоко в воздухе носится большой стриж, который то поднимается к облакам, так что его почти не видно, то, мелькнув как молния, опускается до поверхности реки, чтобы схватить мотылька. Действительно, этот превосходный летун едва ли имеет соперника по быстроте; даже хищный сокол не может поймать его. Я видел, как пролетало целое стадо стрижей, а сокол-чеглок преспокойно сидел на дереве, зная наперед, что ему не догнать этих чудных летунов.

“Выплываем на узкую протоку (рукав реки), берега которой обросли как стеною густыми зелеными ивами, и перед нами является голубой зимородок, который сидит как истукан на сухом, выдающемся над водою суку дерева и выжидает мелких рыбок — единственную его [23] пищу. Потревоженный нашим появлением, он вспархивает и улетает прочь.

“Поднимается выше солнце, наступает жара и утренние голоса смолкают. Зато оживает мир насекомых и множество бабочек порхает на песчаных берегах реки. Между ними бесспорно самая красивая “Papylio Maaki" в ладонь величиной, превосходного голубого цвета с различными оттенками. Но вместе с бабочками появляются тучи мучащих насекомых: комаров, мошек и оводов, ни днем, ни ночью не дающих покою. Нечего и думать без дымокура присесть на Уссурийском лугу. Мошки обсыплют человека, как снежная пыль во время бури.

“Сумерки наступают здесь довольно быстро, и в темноте начинают мелькать, как звездочки, светящиеся насекомые. Дневные птицы смолкают и их заменяют ночные в весьма, впрочем, ограниченном количестве".

Глава III.

Река Сунгача. — Окрестные равнины. — Озеро Ханка. — Обилие рыбы. — Русские деревни Турий-Рог, Троицкая и Астраханская.

В 12-ти верстах выше станицы Буссе Уссури принимает реку Сунгачу, неширокое устье которой трудно даже и заметить в густых зарослях берегового ивняка. Эта река, приносящая массу воды из озера Ханка, замечательна своим извилистым течением. По прямому направлению от ее истока до устья только 90 верст; протяжениe же реки равняется 250 верстам. В одном месте, река делает две большие извилины, напоминающие цифру 8, отчего казаки и прозвали их восьмерками. Такая извилистость сильно мешает плаванию даже небольших пароходов, которые, при крутых поворотах, часто наскаки-вают носом на берег или задевают за него своими колесами. Большая глубина реки отчасти искупает это неудобство. Если бы прокопать узкую полосу земли между извилинами, путь сократился бы наполовину. [24] Местность, орошаемая Сунгачей, представляет равнину крайне однообразную. Но если взор путника томится от монотонности окружающей природы, то он бывает с избытком вознагражден созерцанием нелюмбии, велико-лепного цветка, покрывающего во множестве береговые части местных озер и заливы Сунгачи. Это водное pacтение родственно царственной гвианской виктории и только ей уступает по красоте.

Чудное впечатление производит озеро, сплошь покрытое этими цветами. Огромные, более аршина в диаметре, круглые кожистые листья, немного приподнятые над водою, сплошь закрывают ее своею зеленью, а над ними, высятся, на толстых стеблях, целые сотни розовых цветов, лепестки которых доходят до 6 вершков в диаметр.

Плавание на пароходе после утомительного передвижения на лодке показалось очень приятным путешественникам. Пернатое население реки, не привыкшее к пароходам, с тупым удивлением смотрело на это чудовище и даже не пугалось его. Утки и цапли вылетали чуть ли не из-под самых колес; бакланы, эти осторожные птицы, подпускали к себе шагов на 50 и уже тогда тяжело поднимались с воды; даже белые китайские журавли, ходившие парами по береговым болотам, несмотря на свою пугливость, только пристально смотрели на пароход, испуская свой резкий крик, но не улетая прочь. Раза два, три случилось Пржевальскому увидать дикую козу, которая пришла напиться в самую ту минуту, когда проходил пароход. При виде чудовища она остановилась как вкопанная, не зная с испугу, что делать, и только через несколько минут, словно опомнившись, принялась быстро скакать по высокой траве. Однажды шагах в 200-х показался медведь и, поднявшись на задние лапы, начал смотреть на нарушителя спокойствия в его владениях; но пущенная пуля заставила мишку убраться по добру по здорову.

После двухдневного плавания по Сунгаче пароход вошел в озеро Ханка, огромное пространство мутной воды с низкими болотистыми берегами. Озеро не глубоко и потому сильно нагревается. Это обстоятельство способствует [25] развитию икры, и озеро кишит рыбою до такой степени, что ее захватывают колеса парохода. Случается, что рыба заскакивает в лодки и даже на палубу парохода. По рассказам лиц вполне заслуживающих доверия, однажды на Сунгаче огромный сазан, в 18 ф. веса, вскочил на палубу, прямо под стол, на котором пассажиры пили чай.

Некоторые рыбы достигают здесь громадных размеров, в особенности калуга, которая попадается пудов в 30, при длине болee двух сажен.

“Однако, пишет Пржевальский", “несмотря на все баснословное обилие рыбы, это естественное богатство приносит весьма малую пользу местному населенно, так как рыбный промысел существует здесь в самых ничтожных размерах. Им занимаются, для собственного обихода, только крестьяне, живущие на западном берегу оз. Ханка, да отставной солдат и китаец при потоке Сунгачи.

“Правда, крестьяне имеют невод, которым ловят преимущественно мелкую рыбу, но зато для ловли больших рыб. — осетров и калуг — употребляются единственно железные крючья, которые опускаются в воду без всякой приманки.

“Но, несмотря даже на такой несовершенный способ ловли, употребляемый исключительно при истоке Сунгачи, как в месте наиболее рыбном, китаец и солдат, здесь живущие, имея сотню крючков, в хороший период, ежедневно ловят по нескольку осетров, а иногда и калугу.

“Рыбу солят или едят в свежем виде; икру же, которую не умеют приготовлять впрок, употребляют для еды свежепросольную, а иногда, когда попадется калуга, в которой икры бывает от 3—4 пудов, то прямо выбрасывают эту икру, как вещь негодную для хранения. Между тем в Хабаровке и даже на оз. Ханка, на противоположной его стороне, в посту Камень-Рыболов, привозная из Москвы в жестянках икра продается по два рубля за фунт".

На западном, более высоком, берегу Ханка расположены три русские деревни: Турий Рог, Троицкая и Астраханская. Почва здесь плодородная, и на ней отлично родится [26] хлеб. Сеют также крестьяне арбузы и дыни, но им сильно вредят бурундуки, которых здесь множество. Эти зверьки прогрызают в дынях и арбузах дырки и достают семена, до которых они большие охотники. Никакой караул не помогает, так как зверек пробирается втихомолку, ночью, и самый зоркий глаз не в состоянии его заметить.

Жители деревни Турий Рог к новому месту привыкли и по родине не скучают. Принявшись за устройство своего быта с энергией, они достигли хороших результатов и могли бы служить примером казакам.

Весь август провел Пржевальский на берегах Ханка, занимаясь научными исследованиями. “По целым часам", пишет он, “сидел я на песчаных косах, выдающихся среди болотистых берегов и наблюдал жизнь пернатых. Кулики и утки беззаботно бегали по песку. Вот из-за тростника мелькнул, как молния, сокол и, схватив глупую беззаботную ржанку, быстро понесся к берегу с своею добычей. Из волн озера поднялась черепаха, осторожно оглянулась, медленно проползла несколько шагов по песку и улеглась на нем. Тут же, неподалеку, несколько ворон пожирали только что выброшенную на берег мертвую рыбу и, по обыкновению, затевали драку за каждый кусок. Этот пир не укрылся от зорких глаз орлана-белохвоста, который парил в вышине и, по праву сильного, вздумал отнять у ворон их вкусную добычу. Большими спиральными кругами начал спускаться он из-под облаков и, сев спокойно на землю, тотчас унял спор и драку, принявшись сам доедать остаток рыбы. Обиженные вороны сидели вокруг, каркали, не смея подступить к суровому царю, и только изредка урывали сзади небольшие кусочки".

Налюбовавшись досыта этим зрелищем, Пржевальский выстрелил. Мигом всполошилось все вокруг. Утки закричали и поднялись из воды, кулички, с разнообразным писком и свистом полетали на другие места, черепаха опрометью бросилась в воду и только один орел, в предсмертной агонии бившийся на песке, поплатился своею [27] жизнью за право считаться царем пернатых и своим величием привлекать внимание охотника.

В начале сентября Пржевальский покинул берега Ханка и направился к побережью Японского моря.

Переезд в 539 в. по степной полосе был сделан на почтовых. Дорога была довольно сносная; но лошади от гоньбы и дурного корма изнуряются до такой степени, что проезжающие часто идут пешком, довольные и тем, что чуть живые клячи везут их поклажу.

В самой южной части степной полосы расположены еще две русские деревни, которые также находятся на пути к благосостоянию. В окрестностях этих деревень нередко попадаются грубые изваяния идолов и разных животных. В одном месте лежит высеченное из красного гранита изображение черепахи 7 ф. в длину, 6 в ширину и 3 в толщину. Эти изваяния дают повод предполагать, что в этой местности были когда-то поселения, а может быть и города. Красного гранита, из которого высечена черепаха, нет на месте, и он, вероятно, привезен издалека.

Чем ближе к морю, тем гористее становится местность. Путь оканчивается плаванием по реке Суйфуну, впадающей в Амурский залив Японского моря. Бока Суй-фунской долины обставлены горами, покрытыми дремучим лесом. Растительность роскошная.

Глава IV.

Инородцы Уссурийского края: китайцы, гольды, орочи или тазы и корейцы. — Посещение корейского города Кыген-Пу.

Кроме русских крестьян и казаков, Уссурийский край населяют четыре народности: китайцы, гольды, орочи или тазы и корейцы. Первое место принадлежит китайцам или манзам, как они себя называют. Коренное ли это население или пришлое — неизвестно; сами манзы об этом ничего не знают. Может быть их предки пришли сюда в надежде на скорую наживу. Здесь в изобилии водится [28] соболь и дорогой корень жень-шень, ценимый в Китае на вес золота. На морском побережье растет морская капуста, очень любимая китайцами.

Китайское население края можно разделить на постоянное и временное. Главнейшее занятие оседлых манз есть земледелие, которое доведено у них до совершенства. Кроме различных сортов хлеба, они возделывают жень-шень, приносящий доходу от 40—50 р. за фунт. Культивированный корень ценится дешевле дикого, за который китайцы дают около 2000 р. за фунт на наши деньги.

Возделывание корня очень хлопотливо. Для него приготовляют гряды из просеянного чернозема и устраивают над ними навес, так как жень-шень не любит солнца. Землю часто взрыхляют и сорные травы тщательно выпалывают. Сбор корня можно сделать только три года спустя после посадки; китайцы же держат его в земле обыкновенно долее.

Корень жень-шень считается целебным от многих болезней и, между прочим, от чахотки. Исканием его в южной Манчжурии занимаются тысячи народа, получающие на таковой промысел дозволение и билеты от правительства.

Кроме земледельческих фанз (Китайские дома), расположенных преимущественно в долинах рек, есть еще, так называемые, фанзы зверовые, построенные в лесах. Их обитатели занимаются звериным промыслом. Впрочем, число зверовых фанз, принадлежащих манзам, невелико, и этим промыслом исключительно занимаются орочи и гольды, незнакомые с земледелием.

Фанзы разбросаны большею частью в одиночку, но иногда и по нескольку вместе; тогда они образуют нечто вроде деревни. Все они выстроены на один лад, в виде удлиненного четырехугольника с крутопокатою крышей в обе стороны. Стены из плетня, обмазанного глиной. В окна, вместо стекол, вставлена бумага, пропитанная жиром. Некоторыя фанзы разделены перегородками. [29]

Внутри фанзы, по стенам, идут глиняные нары, покрытые весьма искусно сплетенными циновками. В углу печь, труба которой проходит под нарами и, нагревая их, выходит наружу. Кроме того, посреди фанзы устраивается очаг, на котором постоянно тлеют уголья. В свободные минуты манзы сидят у очага, греются, курят трубки и попивают чай или просто теплую воду. Потолка в фанзе нет, а вместо него положено несколько жердей, на которые навешаны для просушки овощи, одежда, обувь, отчего в фанзе всегда ужасная вонь. Снаружи устроены загородки для скота и различных запасов, а у иных фанз — навесы с жерновами, приводимыми в движение быками. Усадьба обносится частоколом с воротами для входа. Во дворе, при некоторых фанзах есть молельни в виде маленьких часовенок, закрытых решетчатою дверью, сквозь которую виднеется изображение божества с лежащими перед ним палочками, полотенцами и другими приношениями.

Временное китайское население приходит в Уссурийский край с исключительною целью наживы и потому семейства свои оставляет дома. Бессемейная жизнь и постоянная забота о том, чтобы сколотить деньгу, делают манзу мрачным, грубым и неприятным.

Бессемейные манзы живут обыкновенно по нескольку человек вместе и нередко имеют работников. Образ жизни везде один и тот же: встают на рассвете, топят печь и варят просо. Когда оно готово, его раскладывают в глиняные чашечки, и манзы, сидя на нарах, едят его с помощью тоненьких палочек. В виде приправы к просу употребляется едкий соус из стручкового перца. В богатых фанзах приготовляются и другие кушанья: пельмени, булки, печеные на пару, а также и различное мясо. Манзы едят медленно и много, запивая еду самодельной водкой из ячменя, которую пьют из маленьких чашечек, немного более наперстка.

Страсть к картам сильно развита между китайцами. В некоторых местах устроены особые фанзы, где игра производится день и ночь. Многие китайцы приходят [30] издалека, чтобы играть, и случается, что богатый хозяин за одну ночь проигрывает все свое состояние и идет в работники.

Управляются манзы выборными старшинами, подвластными одному главному старшине, который судит важные преступления и может наказывать даже смертью.

Однажды манзы играли в карты и один, заметив что другой сплутовал, встал и, не говоря ни слова, всадил нож в сердце сплутовавшего. Убийцу тотчас же связали и послали за главным старшиной, который явился с другими манзами. После долгих рассуждений приговорили, наконец, закопать виновного живым в землю и для более удобного исполнения такого приговора решили напоить его сначала пьяным.

В настоящее время принимаются меры к ограничению такого самоуправства. Главные старшины утверждаются русскими властями и могут судить только преступления маловажные.

Кроме добывания жень-шеня пришлое население занимается еще ловлей морской капусты. Это растение любит утесистые берега заливов, где нет сильного волнения и глубина не более 2—3 сажен. На такой глубине, в чистой прозрачной воде видны мельчайшие раковины и между прочим названные водоросли, которые прикреплены к камням, раковинам и т. п. Китайцы достают их длинными вилами, сушат на солнце, связывают в пучки и продают по рублю за пуд. На одном и том же месте ловля производится через год, чтобы водоросли успели отрасти.

В последнее время ловля эта организована на правильных основаниях. Торговые фирмы нанимают целые партии китайцев, снабжают их всем необходимым и поручают особым надзирателям смотреть за ними. На эти промыслы приходит китайцев до 3—4 тысяч. В ветряные дни ловля капусты не производится и китайцы охотятся за оленями, рога которых очень дорого ценятся.

Вместе с капустой ловятся также трепанги. В прежнее время большую выгоду доставляло собирание грибов. растущих на дубовых стволах, подверженных гниению. [31] Для этой цели, китайцы ежегодно рубили массу дубов, через год собирали с них наросты, сушили в нарочно для того устроенной сушильне, отвозили в порты и продавали по 10 —12 р. за пуд. Этот промысел, ведущий к истреблению лесов, запрещен ныне русскими властями. Запрещена также китайцам промывка золота.

Гольдов в Уссурийском крае еще более, чем китайцев, от которых они переняли очень многое, как в одежде, так и в построении жилищ. Гольд очень добродушен и хороший семьянин. Он горячо любит своих детей, которые ему платят тем же. Что бы ни добыл гольд, он непременно поделится с членами своей семьи большими и малыми. Трогательно видеть, с какою искреннею радостью семья встречает отца или брата, возвращающегося из отлучки. Старый и малый бросаются к нему навстречу и каждый спешит поскорее поздороваться.

Стариков, неспособных к работе, безропотно прокармливают дети, всегда оказывающие им полное уважение. Bce дела гольдов решаются с общего согласия, но голос [32] стариков, как людей болee опытных, имеет большое значение в подобных совещаниях. При миролюбивом характерe гольдов больших преступлений у них не бы-вает, даже воровство редко.

Хлебопашеством гольды почти не занимаются; распространена только культура табака, который курят мужчины, женщины и даже дети.

Рыболовство летом и звериный промысел зимою составляют главное занятие этого народа и обеспечивают его существование. Лов рыбы бывает особенно удачен весною и осенью, когда по реке идет шуга — мелкий лед, от которого рыба прячется в заливы. Осенние уловы, по изобилию рыбы, просто баснословны; случалось, что за одну тоню, неводом в 90 саж. длины, вылавливалось по 20,000 штук белорыбицы, сазанов и тайменей. Ловля же рыбы от 7-12 штук за раз — вещь обыкновенная.

Едва окончится ход льда, вверх по Уссури идет для метанья икры множество осетров и калуг, которых ловят с помощью особых снастей. Каждая снасть состоит из толстой веревки, к которой прикреплено множество коротких веревочек с крючьями и поплавками на свободном конце. Толстая веревка опускается на дно и удерживается там с помощью большого камня, тонкие же — всплывают наверх. На привязанные к ним крючья легко ловятся осетры и калуги. Надо много сноровки, чтобы эту рыбину, пудов в 20 — 30 весом, благополучно вытащить на берег.

В течение лета гольды ловят рыбу острогою, которая имеет форму трезубца. С привязанною к ней веревкою острога насажена на древко, но так, чтобы она могла соскочить, когда ударится в рыбу. Пойманную рыбу вытаскивают за веревку на берег. Хотя острога бросается наугад, но, при необыкновенном обилии рыбы, по большей части она попадает в добычу.

Проводя на воде большую часть жизни, гольд придумал для себя и особую лодку, так называемую оморочку. Длиною в 2—3 сажени, эта лодка сделана из тонких жердей и обтянута берестой. Она легка как перышко, но [33] надо особое умение, чтобы управлять ею. Под искусной рукой гольда, управляющего одним веслом, эта лодка летит как стрела. Сызмальства приученные к управлению оморочкой, гольды носятся на ней и в сильный ветер.

Во время хода красной рыбы, что продолжается обыкновенно недели две, гольды делают годовой запас для себя и для своих собак, которых держат очень много, как для звериного промысла, так и для зимней езды.

Приготовлением рыбы впрок занимаются женщины. Рыбу потрошат и сушат на солнце, не употребляя при этом соли. Такая рыба издает очень неприятный запах. Рус-ские рыбу солят, и в таком виде она вкусом напоминает семгу. Казаки рыбным промыслом занимаются мало и запасов совсем не делают.

Когда замерзнет Уссури, мужчины-гольды отправляются на соболиный промысел, а оставшиеся старики и женщины ловят из прорубей рыбу на удочку, привязывая для приманки кусок козлиной шкуры или красный лоскуток. В счастливый день, сидя на льду от зари до зари, можно наловить пуда 2 — 3 сазанов и тайменей.

Казаки ловят рыбу иначе. Они перегораживают плетнем какой-нибудь узкий рукав, оставляя в плетне несколько отверстий, против которых прикрепляют длинные мешки из тальника, по местному — морды. Рыба, ударившись в плетень, ищет выхода и попадает в морды. Несколько раз в день морды осматривают, поднимая их со дна с помощью рычагов вроде тех, какие употребляются у колодцев. При удачном уловe, на каждую морду приходится по пуду рыбы.

Как только нападет первый снежок, гольды изготовляют легкие саночки — нарты, кладут на них свои снаряды и провизию и направляются на соболиный промысел в горы, отделяющие Уссури от Японского моря. При этом они не забывают взять с собой своих богов или бурханов, которые представляют бумажное или деревянное изображение китайца, сильно размалеванное красной краской. Перед отправлением на промысел бурхану усердно молятся, в случае же удачи приносят благодарственные [34] моления, причем брызгают на него водкою, мажут салом или вареным просом и, вообще, стараются всяческим образом выразить свою признательность.

Пока снег не глубок, на соболя охотятся с собакою, которая отыскивает соболя и, вогнав его на дерево, начинает лаять до тех пор, пока не придет промышленник. Соболь перескакивает с дерева на дерево, но собака ни за что не упустит его из вида и, следуя за ним с лаем, указывает дерево, на котором он находится. Таким же точно образом охотятся на белку.

Случается, что соболь залезет в дупло, нору или спрячется под камни. В первом случае, дерево срубают, во втором — зверька откапывают или выкуривают. Собаки часто попадаются в когти тигров, которых здесь множество.

Гольды страшно боятся тигра и даже боготворят его. Завидев зверя хотя издали, гольд бросается на колени и молит о пощаде. Мало того, он поклоняется даже следу тигра, думая этим умилостивить свирепого бога. Охотиться на тигра гольд никогда не решится; других же зверей, какие попадутся, бьет с удовольствием.

Когда выпадут большие снега и охота с собаками сделается затруднительной, за соболями охотятся иным способом. У соболя есть странная привычка, встретив в лесу колоду, вскочить на нее и пробежать по ней. Этим пользуются промышленники и на конце колоды настораживают обрубки, которые при прикосновении падают и убивают зверька. Таким образом ловят также енотов и зайцев. Между всеми соболиными промышленниками развита образцовая честность относительно добычи. Случается, что промышленник набредет на фанзу, хозяин которой ушел на охоту. Прохожий имеет право войти, отдохнуть, сварить себе пищу, но он никогда не унесет ни провизии, ни добычи, сколько бы ее тут ни было. Если же, паче чаяния, промышленник не воздержится и что-либо украдет, товарищ по промыслу имеет право убить его без пощады. Число соболей, также как и других зверей, из года в год не одинаково. Вследствие разных причин, звери [35] перекочевывают с места на место. Белки отправляются туда, где урожай на кедровые орехи, а за ними следует и соболь, их главный истребитель.

Всех соболей гольды отдают китайцам за забранный раньше товар, оценивая их, приблизительно, по рублю за штуку; китайцы же, в свою очередь, отдают их за товар русским купцам. Гольд не имеет права продать соболя на сторону, хотя бы ему давали в десять раз дороже.

Казаки занимаются соболиным промыслом в весьма ограниченном размере; русские охотятся на этих зверьков только с собаками, и не более как недели две или месяц.

Орочи или тазы. Это племя живет по береговым речкам Японского моря и встречается также на некоторых притоках Уссури. По образу жизни оно делится на бродячих и оседлых. Первые представляют в полном смысле тип дикарей-охотников и целую жизнь скитаются с своими семействами, располагаясь в шалашах из бересты. Обыкновенно, полунагая семья ютится вокруг очага, и жалкое жилище до того наполнено дымом, что непривычному человеку невозможно выдержать. Тут же валяется разная [36] рухлядь и лежат охотничьи собаки. Появится незнакомец, все разом забормочут, собаки залают. Через минуту — все стихнет; дети и собаки улягутся на прежнее место, взрослые примутся за прерванную еду или работу, не удостаивая пришельца дальнейшим вниманием. Положительно можно сказать, что между цивилизованным человеком и дикарем гораздо больше разницы, чем между этим последним и животным.

Оседлые орочи по развитию выше кочующих. Они живут в фанзах и только летом переселяются на берега рек, обильных рыбою. Земледелием они также, как и гольды, не занимаются. Зимою орочи опять покидают свои дома и идут на соболиный промысел, так что с семьями они проводят из всего года очень мало времени.

Женщины орочей красотой не отличаются, что не мешает им иметь большую претензию на щегольство. У каждой из них в правой ноздре и ушах продеты довольно толстые кольца, на которых висят медные или серебряные бляхи, в двугривенный величиной. Кроме того, на каждом пальце надето по нескольку колец, а на руках браслеты. Голова и все платье украшено множеством побрякушек, бубенчиков, медных или железных пластинок, так что, при малейшем движении такой красавицы, раздается порядочный звон. Bce инородцы Уссурийского края свободно объясняются по-китайски, и этот язык в таком ходу здесь, как французский в Европе.

Корейцы. За последние годы в наши пределы переселилось много Корейцев, образовавших здесь колонии. Густая населенность Корейского полуострова и развившаяся вследствие этого нищета, грубый деспотизм властей, наконец, близость наших владений, богатых плодородною нетронутою почвою, все это заставило неподвижного азиата встрепенуться отречься от преданий старины и, бросив родину, искать себе лучших условий жизни. Корейское правительство всеми средствами старается помешать переселению, употребляет самые строгие меры, даже расстреливает тех корейцев, которых удается захватить на пути. Но эти меры не удерживают переселенцев. Втихомолку, ночью, они [37] переправляются через пограничную реку Тумангу и там уже, под прикрытием наших солдат, могут считать себя в безопасности. Разъяренный начальник пограничного города Кыген-пу запретил жителям, под страхом смерти, продавать что-либо русским и приказал уничтожить все лодки; но, несмотря на это, корейцы все-таки находят способ переправляться к нам, а зимою, по льду, ходят даже к нашим казакам в гости.

Корейцы живут усадьбами, отделенными друг от друга полями, прекрасно обработанными. Полевые работы производятся на быках и коровах. Сеют разный хлеб, овощи и кунжут, из которого приготовляют масло следующим образом: измолов семена кунжута, на них наливают немного воды, слегка кипятят и потом, сложив в мешки, кладут под тяжелый пресс. Кунжутное масло вкусом напоминает подсолнечное и очень любимо китайцами и корейцами, которые никогда не употребляют молока.

В домашнем быту корейцы отличаются трудолюбием, чистоплотностью, в противоположность китайским манзам, грязным донельзя. Самое одеяние корейцев указывает на любовь к чистоте. Мужчины носят белые холщевые халаты с широкими рукавами, такие же панталоны и башмаки; на головах — широкополые шляпы с узкими верхушками. Шляпы плетутся из волос с ободком из китового уса. Старики носят, даже дома, волосяной колпак. Женщины одеваются в белые кофты и юбки, с разрезами по бокам. Мужчины волос не бреют, но, собирая их на маковке, сплетают в виде столба. Женщины обвивают волосы несколько раз вокруг головы. Красота волос очень ценится, и щеголихи носят фальшивые косы, выделка которых доведена у них до совершенства.

В общем физиономия корейцев довольно приятна, хотя стан, в особенности у женщин, не может назваться стройным. Цвет лица у них белый; волосы и глаза черные. Бороду корейцы не бреют, но она у них коротка и редка.

Замечательно, что женщины у корейцев имен не имеют, а зовутся: мать, тетка, сестра и т. д. У мужчин же сначала называется фамилия, потом имя. [38]

Корейский правитель (В настоящее время — император) живет во дворце Иухан, из которого есть подземный ход в соседнюю крепость, Сеул, столицу государства. Этот правитель считается меньшим братом китайского богдыхана, но совершенно независим от него, хотя, по заведенному исстари обычаю, один раз в год он посылает в Пекин подарки, а в отплату получает новый календарь.

Каждый подданный, являющийся пред лицо своего властителя, должен падать ниц. То же делает простой народ, относительно чиновников государственной службы. Перед начальством кореец дрожит как осиновый лист, и даже тот, который перешел уже в русское подданство, при встрече с корейским чиновником, не может отделаться от чувства страха.

В Kopее каждый город и деревня имеют школу, где все мальчики обучаются корейскому языку, а более способные и китайскому, который употребляется здесь как язык официальный.

В Kopee две религии: буддийская и религия духов, служителями которой являются шаманы и шаманки, живущие при кумирнях и занимающиеся заклинаниями, в силу ко-торых корейцы слепо верят. Праздников у корейцев всего четыре в году. Кроме того поминки по умершим справляются ежегодно в день смерти и длятся с утра до поздней ночи. При этом много едят и пьют нагретую водку с медом.

Некоторые из перешедших к нам корейцев приняли христианскую веру и стали называться русскими именами.

В нравственном отношении корейцы стоят неизмеримо выше китайцев; они услужливы, вежливы, трудолюбивы и честны.

Пограничный город Кыген-пу состоит из 300—400 фанз, нагроможденных одна над другою по крутому склону горы, упирающейся в реку отвесным утесом. С трех сторон город окружен стеною с вышкою на [39] углу, где постоянно находится часовой. Тут же устроен каземат для преступников.

Задумав посетить город, Пржевальский переехал на лодке через Тумангу и едва успел выйти на берег, как тотчас же был окружен массою любопытных, которые с обычной назойливостью азиатов принялись его осматривать и ощупывать. Явились и полицейские. Когда Пржевальский объяснил им, что желает видеться с начальником города, они отвечали решительным отказом, объявив, что начальник их болен и никого не принимает, и что если пойти и доложить ему, то за это отрубят голову. При этом солдаты требовали, чтобы приехавшие тотчас же садились в лодку и уезжали обратно.

Зная характер азиатов, Пржевальский начал настойчиво и даже дерзко поддерживать свои требования. Между тем толпа увеличивалась все более и более, и полицейские должны были пустить в ход свои палки. Видя упорство приезжих, полицейские спросили, есть ли у них какой-нибудь документ. За неимением такового Пржевальский показал иркутскую подорожную, на которой красовалась красная печать; она-то и возымела надлежащее действие. Солдат согласился доложить начальнику и повел приезжих в дом для иностранцев. Этот дом походил на открытую сцену, обнесенную с трех сторон стенами. На помост, покрытый циновками, вело несколько ступенек, а внутри здания, сквозь решетчатую дверь, виднелась небольшая комнатка, предназначенная, вероятно, для спальни. Над дверью красовалась надпись, поучающая иностранцев, удостоенных чести видеть начальника Кыген-пу, как вести себя.

Пока солдат ходил с докладом, толпа все увеличивалась и, наконец, забралась под навес. Мальчишки дергали приезжих за фалды, за панталоны, а сами прятались. Взрослые же ощупывали, обнюхивали или стояли, как вкопанные, не спуская с приезжих глаз.

Принесли ковер и постлали его на циновки; это значило, что начальник согласился на свидание. Вдруг, из [40] крепости послышалось пение и показались носилки, которые несли четыре человека. Впереди шло несколько полицейских, разгонявших народ, потом четыре мальчика, исполнявшие должность прислужников; за ними ехал на плечах своих подданных сам начальник города; человек десять солдат заключали шествие. Все это пело или, лучше сказать, кричало во всю глотку, что делается всегда, когда несут куда-нибудь начальника. Сам он сидел сложа руки и совершенно неподвижно на деревянном кресле, покрытом тигровой шкурою и приделанном к носилкам. Шумная толпа, увидев шествие, мигом отхлынула прочь и, образовав проход, почтительно стала по сторонам; несколько человек даже поверглись ниц. Взойдя на ступеньки приемного дома, носильщики опустили носилки и начальник, Юнь-Хаб, красивый мужчина лет 40, встал с кресла и, поклонившись Пржевальскому, пригласил его сесть на тигровую шкуру, которую сняли с кресел и постлали на циновки. Прежде чем сесть самому, Юнь-Хаб снял башмаки, и один из мальчиков поставил их в сторонке. У ковра положили бумагу, тушь, кисточку и ящик, в котором хранилась печать. Принесли ящик с табаком, горшок с угольями и две трубки. Пржевальский отказался от трубки и ее передали сопровождавшему его солдату-переводчику, который, по его приказанию, уселся тут же. Bce же присутствующие, в том числе и высшие чины, стояли по бокам и сзади. На вопрос, обращенный начальником к Пржевальскому, зачем он приехал, ему пришлось ухватиться за первый попавшийся предлог, и он сказал, что приехал узнать, не обижают ли корейцев пограничные солдаты. Получился ответ, что не обижают, и начальник принялся расспрашивать гостя, сколько ему лет и как его зовут; выразил удивление, что он русский, вообразив почему-то, что он американец. Говорили о недавней войне корейцев с французами и Юнь-Хаб серьезно уверял, что корейцы побили не-сколько тысяч врагов, а сами потеряли только 6 человек. Принесли географический атлас корейской работы, и Юнь-Хаб, желая блеснуть ученостью, принялся называть [41] различные части света и государства, причем врал и путал немилосердно. Карты были самой грубой работы и не отличались точностью. Пржевальский нарочно прикидывался ничего не знающим, чтобы доставить корейскому вельможе удовольствие поучать себя. Сведения о России оказались у Юнь-Хаба настолько обширными, что он даже знал о сожжении Москвы французами. Когда эту фразу переводчик никак не мог понять, Юнь-Хаб взял пеплу из горшка для раскуривания трубки, положил его на место, обозначавшее Москву, и сказал: французы. Затем, разговор перешел на Корею; здесь Юнь-Хаб выказал большую осторожность, даже подозрительность и на все давал уклончивые ответы. Одно только он объявил прямо и без околичностей, это требование, чтобы русские выдали всех переселенцев, которым тотчас же отрубят головы. Такое заявление было комично и не заслуживало внимания.

Между тем принесли угощение, состоявшее из больших, довольно вкусных груш, чищенных кедровых орехов и каких-то пряников. Вперемежку с едой Юнь-Хаб рассматривал вещи Пржевальского: штуцер, револьверы, подзорную трубу. Солдаты, в сторонке, как-то ухитрялись беседовать с корейцами, даже боролись с ними и показывали гимнастические фокусы. Корейцы были в восторге. Когда же один из солдат проплясал в присядку, то восхищение зрителей дошло до таких пределов, что они решились даже доложить об этом своему начальнику. Юнь-Хаб пожелал, чтобы солдат проплясал перед ним и остался очень доволен. На прощанье Юнь-Хаб попросил Пржевальского выстрелить из штуцера. Когда поставленная для мишени доска была пробита и пуля поскакала рикошетом по полю, то вся толпа издала какой-то громкий отрывистый звук, а Юнь-Хаб тонко улыбнулся и вторично раскланялся с Пржевальским. Затем, усевшись на носилки, с прежнею церемониею и пением он двинулся в крепость. Пржевальский же переправился обратно с тем, чтобы начать дальнейшее исследование Уссурийского края. [42]

Глава V.

Залив Посъета. — Новгородская гавань. — Ловля зверей ямами. — Палы. — Манза-гастроном.

Южная часть принадлежащих нам берегов Японского моря представляет обширную впадину, известную под общим именем залива Петра Великого. Этот залив из-резан множеством других меньших заливов и бухт и изобилует целым архипелагом островов. Из всех заливов наиболее удобным для стоянки судов считается залив Посьета с бухтой Новгородскою, глубоко врезавшеюся внутрь материка.

Проведя около месяца в Новгородской гавани и купив 6 лошадей для перевозки коллекций и охотничьих снарядов, Пржевальский, 16 октября, двинулся с товарищем и двумя солдатами в Южно-Уссурийский край.

Морское побережье носит довольно однообразный характер. Горы, составляющие отроги пограничного хребта, обрываются в море отвесными утесами футов в 100 — 300 вышиною, а между ними открываются неширокие долины рек, оканчивающиеся у моря низменностями.

Морские ветры и сильные туманы побережья мешают успешному росту деревьев, и потому береговая полоса покрыта роскошною травою, но бедна лесами.

Чем дальше во внутрь страны, тем гуще, величественнее становятся леса; кустарник достигает роскошного развития, а колючая акация, усаженная острыми шипами, образует непроходимую чащу.

Навьюченных лошадей Пржевальский обыкновенно отправлял по указанному направлению, а сам с Ягуновым, а иногда только с лягавою собакою уходил вперед, занимаясь по дороге охотою. Насколько усердно охотился он, видно из того, что в полуторагодовую экспедицию он расстрелял вместе с товарищем 12 пудов дроби и свинца. [43]

Случалось, что увлеченный охотою Пржевальский заходил далеко в сторону и нагонял своих спутников только на ночлеге. Здесь живо разводился костер, и путешественники, поужинав свежею дичью или только что наловленной рыбой, ложились под великолепным пологом ясного звездного неба и засыпали под звуки лебединой песни или под шум буруна, если море находилось недалеко.

В лесах, покрывающих горные хребты, водится множество диких зверей: коз, оленей или изюбрей, медведей, кабанов, енотовидных собак, барсуков, куниц, соболей, белок, диких кошек, рысей, а также тигров и бар-сов. Местные жители добывают этих зверей посредством ловли в ямы. Для этой цели, на известном месте в лесу, где по наблюдению охотников, любит бродить известный зверь, устраивается из бревен и валежника засека, вдоль которой выкапывается несколько ям с отвесными краями. Яма покрывается хворостом, а перед нею на небольшие рогульки кладется жердь для того, чтобы животное сделало прыжок и ввалилось в яму. Так действительно и случается. Олень, коза или другой зверь, встречая в лесу засеку, направляется вдоль нее и, увидав отверстие, а поперек жердь, перепрыгивает через нее и попадает в западню. Одному лишь тигру такая западня не опасна, так как он тотчас же выскакивает оттуда. Пойманного оленя или изюбря китаец приводит домой живым и кормит его до тех пор, пока у него не спадут старые рога и не заменятся новыми — пантами. Когда панты достаточно вырастут, оленя убивают, а за панты выручают большие деньги.

Самую большую помеху для ловли зверей ямами составляют медведи, которые достают оттуда попавшихся зверей и съедают, а иногда закусывают ими, сидя в яме. Замечательно, что мишка, несмотря на свою неуклюжесть, всегда сумеет благополучно выбраться из ямы.

Кроме ям, китайцы и инородцы охотятся на зверей с фитильными ружьями, в которые всыпают заряд впятеро больше нашего. От такого заряда отдача бывает очень [44] сильна, и почти все местные охотники ходят с опухшею щекою.

Для облегчения охоты на зверей и для уничтожения страшных травяных зарослей, успевших образоваться летом, туземцы осенью и весной производят палы, т. е. сжигают сухую траву. Способ распространения палов самый легкий; стоит только зажечь одну былинку засохшей травы, и пожар распространяется с страшною быстротою. Показывается черное облако, и впереди его бегут испуганные звери и летят стаи птиц. Не легко иной раз и человеку спастись от пожирающей стихии. Хорошо, если случится вблизи ручей или речка, среди которой можно выждать, пока пронесется огненная струя. Ночью горящие палы представляют великолепную картину. Извиваясь змеею, бежит огненная струя и вдруг, встретив массы высокой травы, вспыхивает ярким пламенем и опять движется вперед узкою лентою. Местные жители нарочно уничтожают траву вокруг жилищ и тем обеспечивают себя от пожара.

В конце октября Пржевальский прибыл во Владивосток, где и прожил с неделю. Пользуясь выпавшим снегом, он отправился на оленью охоту и, пройдя не более двух верст от города, наткнулся на целое стадо. В сильном волнении он выстрелил, но промахнулся, и животные убежали. То же самое случилось и во второй раз. Известно, что излишняя горячность вредит всякому делу и хладнокровие есть первый залог успеха. Собственная невыдержка так мучила Пржевальского, что он не мог уснуть в эту ночь и на утро, чем свет, отправился на охоту.

Почти до полудня проходил он, не видав ничего, как вдруг заметил двух оленей, шедших прямо на него. Стараясь овладеть собою, охотник подпустил их ближе и спустил курок. На этот раз пуля пронизала одного оленя насквозь и уложила его на месте. Другой, видимо озадаченный, сделал несколько прыжков и остановился за кустом, косясь на своего убитого товарища. Пржевальский выстрелил и по нему, но неудачно. Животное [45] подпрыгнуло и опять остановилось. Дрожащими от волнения руками Пржевальски1 достал патрон и уже начал надевать пистон, как вдруг олень, словно опомнившись, мелькнул как стрела и исчез в кустах.

При переправе через реку Май-хэ за Владивостоком случилось приключение. Привязали лошадей к лодке и двинулись через реку сажен в 80 ширины. По реке неслись огромные льдины и одна из них втерлась в группу лошадей. Животные испугались, сбились с направления и стали кружиться на одном месте; трех лошадей оторвало и понесло в море. Растерявшиеся солдаты не знали, что делать: спасать ли тех лошадей, которые кружились по реке, или бросаться за уплывавшими. Наконец, им удалось направить первых к мели, где они и встали на ноги, после чего можно было попробовать спасти и остальных. Несчастные лошади, в борьбе с волнами, страшно изнурились; одна утонула, а две были подтащены к отмели и выведены на берег.

Путешествие совершалось по компасу без проводника. Однажды, в лесу, маленькая экспедиция набрела на фанзу, в которой нашла посуду и даже котел с просом, сваренным и замерзшим, но ни одного живого существа в фанзе не было: ни хозяина, ни кошки, ни собаки. Не решившись войти в чужой дом, путешественники стали искать тропинки и нашли их целых три. Пошли по одной, пришли к ручью, где тропинка и кончилась; пошли по другой — уперлись в поленницу дров; наконец третья повела в лес, да там и затерялась. Вернулись к фанзе, развьючили лошадей и, поставив их в стойло, где находилось сено, вошли в фанзу и развели огонь. Посуда и провизия, в виде проса и соли, были налицо, что же означало отсутствие хозяина? Не задавил ли его тигр или не погиб ли он как-нибудь иначе?

Переночевав в фанзе, путешественники двинулись дальше. Это было 11 декабря. Осенний перелет птиц уже кончился, и на заливах, реках и отмелях не стало уже видно огромных стай водяных птиц. Зато в лесах встречалось множество рябчиков и фазанов, а масса [46] ворон положительно не давала покоя. Едва успеют путешественники остановиться и развести костер, как насядут кругом на деревьях нахальные птицы и ждут. Если путешественники расположатся ночевать, вороны с наступлением ночи улетят, а на утро прилетят опять. Один раз они украли несколько фазанов, а другой — выели бок убитому оленю. Зато много несносных птиц поплатилось жизнью за свою дерзость.

В одной фанзе, где Пржевальскому пришлось ночевать, он свел дружбу с хозяином довольно оригинальным образом. Увидя у путешественника стеариновые свечи, манза попросил кусочек и, получив небольшой огарок, тотчас принялся его есть, откусывая понемногу, точно пряник и приговаривая: “шонгау, шонгау", т. е. “хорошо, хорошо". Увидев это, Пржевальский дал манзе кусочек мыла, который тот разрезал на несколько частей и начал есть с большим удовольствием. Наконец, желая довершить наслаждение, он положил в рот мыла и стеарину и съел, не переставая расхваливать. Солдаты смотрели на эту картину и бранились: “Ишь тварь, ест всякую мерзость"!

Вообще казаки и солдаты всякого инородца называют тварью, что не мешает им, однако, брать от этой твари рыбу, водку, табак, а иногда и стянуть что-нибудь.

Глава VI.

Долина Сучана. — Обилие фазанов. — Охота на тигра. — Гавань св. Ольги. — Окончание зимней экспедиции.

Из всех прибрежных долин Зауссурийского края самая замечательная по плодородию и красоте — это долина Сучана, вытекающего из главного хребта Сихото-Алиня и впадающего в залив Америка.

Река Сучан судоходна только верст на 20 от устья; выше же она камениста и быстра как все горные реки. Гигантский, отвесный, как стена, утес, сажен в 70 [47] вы шины, обозначает в заливе Америка то место, где находится устье Сучана и откуда начинается его долина, с трех сторон обставленная горами и открытая только к югу. Горы высоки, лесисты и изрезаны глубокими падями, которые в различных направлениях сбегают к главной долине.

Почва долины чрезвычайно плодородна, и издавна живущие здесь китайцы говорят, что это самый благодатный уголок из всего нашего побережья Японского моря. Недаром здесь скопилось густое население китайцев, тогда как русских всего было несколько поселений. Прискорбно видеть, как у китайцев всего в изобилии, а у русских, тут же рядом, нет иногда куска хлеба.

Сучанская долина замечательна необыкновенным обилием фазанов. Любимую пищу фазанов составляют зерновые хлеба, и осенью можно видеть целые стада этих птиц, бегающих по полям или перелетающих с скирды на скирду. Кроме хлеба, фазаны едят желуди и молодой картофель, который выкапывают из земли и проглатывают целиком.

Отправляясь на фазанов, Пржевальский с улыбкой припоминал европейские охоты, где зачастую охотнику приходится возвращаться с пустым ягдташом. Впрочем, и здесь требуется сноровка, так как фазаны очень осторожны и не подпускают к себе на выстрел. Заметив опасность, они или улетают, или уходят в густую траву. Приходится отыскивать их с собакою и тогда уже начинается не охота, а настоящая бойня. В густых зарослях чернобыльника, которым обыкновенно обрастают здесь поля, собака находит фазанов буквально на каждом шагу. Пальба идет безостановочно, и часа через 2—3 в мешке лежит уже от 25—35 фазанов, которых солдат едва в силах дотащить до дому. Много раненых уходит, и потом появляются на полях хромые, куцые и тому подобные инвалиды. Обилие дичи до того избаловало охотника, что он уже не ел мяса, а приказывал себе готовить суп из фазаньих потрохов; из мяса же вытапливался жир, предназначенный для замены масла во время пути. [48]

Удалось Пржевальскому поохотиться и на тигра, но, к сожалению, неудачно. Вот как он сам описывает этот случай: “Утром, 23 ноября, на рассвете, явился ко мне русский крестьянин из деревни Александровки и объявил, что по всей деревне на снегу видны cвежие следы тигра. Наскоро одевшись, я пошел с ним и действительно увидал характерные круглые следы, по которым можно было судить, что зверек не маленький. Осмотрев штуцер, заткнув кинжал за пояс, я взял с собою солдата вооруженного рогатиной и пустился по следу. Вскоре след затерялся в кустарнике, где приходилось идти очень осторожно, чтобы лютый зверь не бросился из засады. Пройдя таким образом шагов 300, мы наткнулись на место, где тигр только что позавтракал утащенною из деревни собакой, которую съел всю дочиста с костями и внутренностями. Невольно приостано-вился я, увидев площадку, залитую кровью. Идя шаг за шагом и ежеминутно озираясь, мы вышли из кустарников и по следу направились в горы. Три раза натыкались мы на места, где тигр отдыхал, сидя или лежа. Вдруг на небольшом холме, шагов за 300 впереди, что-то замелькало. Это был тигр, который, увидав нас, пустился бежать крупной рысью и вскоре скрылся за горою. Напрасно, удвоив шаги, пустились мы вдогонку; зверь был далеко впереди, и мы, не догнав его, вернулись назад".

Посещение тигром Уссурийских селений случается почти каждую ночь, и после сумерек, по словам туземцев, опасно выходить из избы. Наглость этих зверей доходит до того, что они таскают собак, привязанных в сенях.

По дороге попадалось много кедров с неопавшими еще шишками. Сбив шишки пулею, Пржевальский сушил их на костре и с удовольствием лакомился свежими орешками. Во всей Сибири кедровые орехи составляют одно из главных лакомств, и часто собравшееся общество, за неимением интересных разговоров, проводит время в щелкании орехов, которые и известны там под метким названием “Сибирских разговоров". [49]

Тропинка, по которой шли путешественники, часто выходила на самый берег моря, гдe в тихих пустынных заливах удавалось иногда видеть китов, пускающих фонтаны. Здесь же, на песчаных отмелях, валялись кости этих животных и целые черепа, рядом со множеством раковин и водорослей, среди которых попадались морские звезды и великолепные медузы малинового цвета. Но несравненно величественнее являлись морские берега там, где над самыми волнами висели высокие отвесные утесы, у подошвы которых вечно бьет бурун сердитого океана.

По берегу изредка встречались жилые фанзы, но еще больше было пустых, в которых летом живут промышленники морской капусты.

7 декабря путешественники прибыли в гавань Св. Ольги, где решили отдохнуть. В окрестностях расположены 4 русские деревни, но крестьянские поля находятся верстах в 15, так как река Ольга сильно разливается весною и затопляет близлежащие местности.

Отдохнув в гавани Св. Ольги и заменив сбитых лошадей свежими, Пржевальский 14 декабря отправился к бассейну Уссури (400 в.). Он избрал путь дальнейший с целью посещения пунктов, густо населенных китайцами и тазами.

Долина реки Тазуши не уступает, по плодородию, долине Сучана. Также как и последняя, она обставлена высокими, лесистыми горами. Китайцы, населяющие эту долину, живут очень зажиточно. Их фанзы расположены усадьбами на расстоянии 0,5 — 1 версты друг от друга. Только китайцы занимаются земледелием, тазы же охотою и собо-линым промыслом.

С реки Тазуши путешественники направились на реку Лифудин, для чего нужно было перевалить через хребет Сихото-Алинь. На самой вершине перевала стоит деревянный сруб, с грубо намалеванным божеством: это часовня, у которой каждый проходящий манза непременно посидит, покурит трубку, а пепел выбьет в чугунный горшок, делая таким образом приношение по пословице: “На тебе Боже, что мне не гоже". [50]

Первую ночь путешественникам пришлось провести в лесу при 20 градусном морозе. Разгребли снег, развели костер и, поужинав, улеглись, прикрывшись всем, чем было можно. Но сон на морозе тяжел и не освежает человека. От дыхания намерзают сосульки на усах и бороде и, растаяв, неприятными, холодными каплями скатываются за рубашку.

На следующий день маленькая экспедиция пришла на реку Лифудин, достигающую 15—20 сажен ширины. Дремучая тайга окаймляет верхнее течение реки и имеет дикий первобытный характер. Сплошною стеной теснятся столетние деревья к самому берегу, куда надвигаются то справа, то слева высокие утесы, которые здесь часто покрыты растительностью. Прицепившись корнями к расселинам, растут ели, кедры и густой кустарник.

Пробежав верст около 70-ти, Лифудин сливается с рекою Сандогу и, приняв Дауби-хэ, именуется уже Уссури.

После довольно трудного пути, в борьбе с метелями и снегами, Пржевальский 7-го января прибыл в станицу Буссе, чем и закончилась зимняя экспедиция, продолжавшаяся почти 3 месяца.

Глава VII.

Весна на озере Ханка. — Вестники весны: лебеди, бакланы, журавли. — Охота за дикими козами.

Из всего пребывания в Уссурийском крае самым лучшим временем, по свидетельству Пржевальского, были две весны 1868 и 1869 гг., проведенные на берегу озера Ханка, при истоке Сунгачи. В этом пустынном месте, где кроме нескольких домиков, именуемых пост № 4, на сотню верст во все стороны нет жилья человеческого, очень привольно живется бесчисленным птицам, которые появляются здесь, как только пахнет весною. Никогда не тревожимые человеком, они живут каждая по-своему и представляют много интересного для наблюдателя. [51]

Первыми вестниками появляются лебеди-кликуны, а за ними бакланы — искусные рыболовы. Баклан очень долго может оставаться под водою и вынырнет не иначе, как с добычей. В случае, если пойманная рыба велика и проглотит ее сразу трудно, то ближайшие товарищи бросаются отнимать добычу; начинается шум и драка, которая не всегда оканчивается в пользу правого.

Случается и другая беда: проглотит баклан касатку, во множестве водящуюся в Сунгаче и Ханка, а она распустит свои колючки в горле птицы и птица задыхается.

Забавно смотреть как баклан спасается от неприятеля: при виде опасности, он весь погружается в воду, оставляя на поверхности одну только голову, которой вертит как винтом, следя за движениями врага. Улучив удобную минуту, он поднимается, взмахивает крыльями и, ударив ими по воде, быстро улетает.

Вслед за водяными птицами появляются голенастые с японским журавлем во главе. Эти журавли, небольшие по объему, имеют обыкновение устраивать весною забавные пляски для увеселения своих подруг.

С такой похвальной целью общество в три или пять пар выбирает среди болота сухое и гладкое место, удаленное от кустарников, оврагов и других местностей, могущих скрыть врага. Ранним утром и перед вечером журавли слетаются на такое условное место и, покричав здесь немного, принимаются за пляску. Для этого они образуют круг, внутри которого находится собственно арена, предназначенная для танцев. Сюда выходят один или два журавля, прыгают, кивают головами, приседают, подскакивают вверх, машут крыльями и вообще всяким манером стараются показать свою ловкость и искусство. Остальные, образующие круг, смотрят на них и немного погодя сменяют усталых, которые в свою очередь делаются зрителями.

Такие пляски продолжаются часа два; наконец, перед наступлением сумерек утомленные танцоры, прокричав целым хором во все журавлиное горло, разлетаются на ночлег. [52]

Вообще, журавль может считаться одним из самых любезных супругов между своими длинноногими собратьями. Гуляя со своею подругою по болоту, он всячески старается занять ее: прискакивает, вертится, между тем как более положительная супруга занимается в это время проглатыванием лягушек.

Привязанность японских журавлей к своей самке и детям замечательна. Однажды Пржевальский убил журавлиху. Оставшийся журавль долго летал вокруг охотника, пока он нес убитую птицу. Затем держался два дня возле этого места, часто и громко кричал; наконец, убедившись в бесполезности своих поисков, на третий день утром решился покинуть долину, где жил счастливо, может быть, в течение многих лет. Долго он поднимался спиральными кругами кверху, поднялся так высоко, что едва был заметен и, наконец, полетел по направлению озера Ханка. Не менее трогательна привязанность гуся и лебедя к своим птенцам. Если выводок увидит собаку или человека, он обыкновенно спешит спрятаться в густую траву. Отец же и мать нарочно летают в виду у неприятеля, чтобы привлечь на себя его внимание и спасти птенцов.

Почти одновременно с японским журавлем прилетает другой его собрат, громаднейший журавль китайский. В стоячем положении этот журавль имеет до 5 ф. вышины, 7,5 ф. в размахе крыльев и весит более 0,5 пуда. Притом он очень красив, весь снежно-белый за исключением черной шеи и такого же цвета малых маховых и плечевых перьев. Он очень осторожен, и убить его весьма трудно.

Вслед за первым прилетом ежедневно появлялись новые виды, так что к 9 марта их собралось уже до 22 видов. Чрезвычайно красив японский ибис, родной брат священной птице древних египтян. Достигая в размахе крыльев до 4 ф., ибис имеет спину, верхнюю часть шеи и хохол пепельно-голубого цвета, низ тела бледно-розового, а крылья — огненно-красного. Передняя часть головы и ноги кирпичного цвета, длинный же согнутый клюв [53] черный с ржавчинно-красным концом. Ибиса всегда можно видеть в соседстве белой цапли, которая, по необыкновенной чуткости своей, служит ему как бы сторожем. Поэтому убить ибиса еще труднее, чем журавля. Голос ибиса неблагозвучен; он похож на карканье вороны.

Появление японского ибиса совпадает с валовым прилетом остальных птиц. 13 марта, несмотря на сильную метель, появилось большое стадо уток-клоктунов. Низко, почти над самою землею, неслись они с юга и, встретив полынью на истоке Сунгачи, опустились на нее. Поплавав немного, они уселись на льду отдыхать. К ним беспрестанно присоединялись другие пары, и вскоре набралось их тысячи три экземпляров.

Немного погодя, вся эта живая туча поднялась и полетела с шумом бури, то сжимаясь в одну большую кучу, то вытянувшись фронтом в линию, то образуя угол, то разбиваясь на мелкие стаи, которые слетались вновь.

В течение всего марта клоктуны держались такою огромною стаей, что за один выстрел Пржевальский убивал их по 5—7 штук, а один раз убил даже 14.

Такое обилие птиц привлекает сюда всяких хищников. Белохвостые орланы усаживаются на высоких деревьях по берегу реки, выжидая удобной минуты и зачастую, из-под носа охотника уносят убитую или подстреленную птицу. Ястреб-тетеревятник, как хитрый разбойник, шныряет по кустам и ловит оплошных птиц. Сокол бьет сверху и заставляет летящее стадо уток бросаться в воду, чтобы там искать спасения.

Черный коршун парит широкими кругами в вышине и зорко высматривает, нет ли где остатков от обеда орла, ястреба или сокола. Даже сороки и вороны держатся на берегу Сунгачи, поживляясь чем Бог послал.

Для охотника здесь настоящий рай. Дичи так много, что можно стрелять ее, не сходя с места. Сидит, например, Пржевальский в своем домике на посту, за препаровкою птиц или за писаньем дневника, вдруг слышит клохтанье. Дикие утки плещутся в луже под окном. Тотчас же он берет ружье и в открытое окно палит. То же [54] дeлали и казаки, употребляя, вместо дроби, крупную соль. При таких условиях сильно разгоралась охотничья жадность и несчастных птиц настреливалось более, чем было нужно. Уходя на охоту, Пржевальский, кроме ружья, брал еще и штуцер. Хотя и тяжело было ходить в таком вооружении, но зато можно было бить всякую птицу. В короткое время настреливалось столько дичи, что носить ее не было возможности. Приходилось зарывать ее в снег или развешивать на деревьях, чтобы уберечь от хищников. Последнее было самое лучшее, так как хищники, подозревая, вероятно, ловушку, не решались прикасаться к развешанной дичи и только с завистью на нее поглядывали. Лет птиц начинается, обыкновенно, с восходом солнца, потом все уменьшается и прекращается около 11 ч. дня. В это время перелетные стаи садятся отдыхать. Однако, они не дремлют, и подкрасться к ним можно разве только ползком, среди сухой высокой травы.

Перед закатом солнца снова начинается лет и продолжается уже до поздних сумерек. Ранним утром, в ясные дни, птицы летят так высоко, что выстрел до них не достигает, вечером же и в особенности в пасмурные дни лет бывает низкий почти по самой земле. В это время обыкновенно и охотятся. В холодную же и тем более в ветряную погоду лета почти не бывает.

Но не одними птицами наполняются весною сунгачские равнины. С первых чисел апреля начинается здесь ход диких коз, которые, ежегодно, осенью и весною, совершают периодические переселения из бассейна Уссури далее к югу и обратно. Тут-то и наступает время для баснословной, оригинальной охоты, когда коз можно бить целыми десятками из засадок, устроенных на пути следования этих животных.

Засадки делаются в виде шалашей, где охотник сторожит животное. Коза плохо видит, но обоняние у нее острое, и потому необходимо следить за тем, чтобы ветер дул не от охотника. Самая лучшая охота бывает на заре; в засадку надо приходить еще в потемках. Лишь только станет заниматься заря и начнут просыпаться птицы, [55] приветствуя, каждая по-своему, наступающий день, — показывается стадо коз. Шагом или тихою рысью идет оно, беспрестанно останавливаясь, прислушиваясь и пощипывая траву. Вот уже оно приблизилось шагов на двести, раздается выстрел и громким эхом перекатывается в тишине раннего утра. Испуганное такою неожиданностью, стадо делает несколько прыжков и, столпившись в кучу, останавливается, так что можно успеть зарядить и выстрелить в другой раз. Только после второго выстрела козы, смекнув в чем дело, начинают скакать, что есть духу и вскоре исчезают. Но это небольшая беда. Через полчаса и даже менее показывается другое стадо, потом третье, четвертое, десятое и с каждым из них, если только оно проходит вблизи засадки, повторяется та же история. Часам к 9—10 утра ход оканчивается, и охотник идет собирать свои трофеи. Чтобы дать понятие об этих трофеях, достаточно сказать, что один гольд в течение трех недель убил 118 коз. Какой охотник в Европе не позавидует такому обилию дичи и такой чудной охоте за ними, о какой ему и не снилось на родине.

Есть еще и другой способ охоты за козами. Эти животные имеют привычку идти всегда одним и тем же путем; в одном и том же месте переправляться через реки. Таким обычаем пользуются охотники для своих целей. Зная места переправы животных, они садятся в засадки и ждут.

Сперва появляются старые вожаки. Долго ходят они по берегу, тщательно нюхая воздух и осматривая, нет ли опасности на противоположной стороне реки. Там все спокойно. Густою стеной нависли ивы и в их темной чаще не видно ничего подозрительного; дикие утки полощутся в воде, цапли важно расхаживают по песчаным откосам. Помявшись немного, передовые козы бросаются в воду, а за ними и все стадо, голов в 10—40, а иногда и в 100. Трудно плыть по быстрой, широкой реке. Тяжело фыркают молодые, еще не привыкшие к этому упражнению, козочки. Однако, все стадо довольно быстро подвигается вперед. Вот оно уже близится к желанному берегу. Вдруг, [56] как будто из воды, выскакивает оморочка, за ней другая, третья... Со всех сторон, из заливов, из-под тальника, отовсюду несутся быстрые легкие челноки и доселе безмолвный берег оглашается радостными криками гольдов, раз-считывающих на верную добычу.

Озадаченное сразу, все стадо останавливается, не зная куда деться: плыть ли вперед, повернуть ли назад. Еще мгновение, и оно решается на такое, по-видимому, единственное средство к спасению, делает крутой поворот и стремится к прежнему берегу. Но быстрее птицы летят гольдские оморочки, и путь отступления отрезан.

Видя со всех сторон лодки и людей, пораженное ужасом стадо бросается врассыпную; одни козы силятся идти напролом, другие бросаются вверх, вниз, словом — во все стороны. Тут-то и начинается бойня. С копьем в руке несется гольд к плывущей козе и одним ударом пронзает ей шею, норовя убить ее сразу; иначе она утонет и пропадет для него. Тем временем подплывают жены и дети гольдов и подтаскивают убитых коз к берегу. Пронизав одну козу, гольд бросается за другою, третьей и т. д.

Голоса людей, предсмертные стоны раненых коз, вода, обагренная кровью, лодки гольдов, несущиеся как птицы по волнам, — все это представляет дикую оригинальную картину.

Только немногие счастливые козы успевают в суматохе выплыть на берег и скрыться в кустах. Большая же часть достается охотникам, которые начинают снимать шкуры, резать и сушить на солнце мясо, составляющее вместе с рыбою главную пищу гольда.

С половины апреля картина весенней жизни значительно изменяется. Начинает показываться зелень, разливы исчезают, на болотах не видно и 20-й доли прежнего населения. Оставшиеся птицы принимаются вить гнезда и потому затихают. Белый орлан вьет гнездо на высоких столетних дубах, всего чаще на вершине. Гнездо имеет 5—6 футов в поперечнике и делается из довольно толстых сухих сучьев, которых орлан натаскивает целый [57] воз. Внутренность гнезда устилается сухою травою. Как только вылупятся молодые, родители очень усердно заботятся о их продовольствии. Птенцы, несмотря на свое обжорство, не успевают съедать припасенной для них провизии и на краю гнезда нередко можно видеть довольно больших рыб, уже испортившихся и издающих зловоние.

Белые аисты также вьют гнезда на деревьях, где, кажется, они должны бы были находиться в безопасности; но на беду тибетские медведи большие охотники до яиц и мо-лодых птенцов; притом же они отлично лазят по деревьям и легко достают себе лакомую пищу. Аисты-родители держатся некоторое время возле разоренных гнезд, производя трескотню клювом, словно рассуждая о случившемся несчастии, но потом улетают из этого места.

Начинают вить гнезда обыкновенно крупные птицы, а вслед за ними и мелкие пташки, что и бывает обыкновенно в мае, когда уже совсем тепло.

Для птиц, вьющих гнезда на земле, чрезвычайно опасны палы, о которых говорено выше. Огонь гонит впереди себя стаи вспуганных птиц, а вслед за ними летят вороны, коршуны и другие хищники, в надежде поживиться какой-нибудь обгорелою мышью или гнездом. Гнезда истребляются в страшном количестве, и казаки, живущие на постах, нарочно ходят на горелые места собирать яйца, которые испекаются или, лопнув от жару, превращаются в яичницу. Более всего погибает гнезд утиных, свитых в сухой траве. Только мандаринская утка вьет гнездо в дупле дерева и таким образом оберегает его от огня. После палов утки и многие другие птицы делают новые гнезда и выводят птенцов.

Глава VIII.

Летняя экспедиция в западной и южной части Ханкского бассейна.— Долина Сиан-хэ и промер реки Лэфу.

8 мая Пржевальский двинулся на западную сторону Ханка, чтобы исследовать эту и южную часть Ханкского бассейна. [58]

“Никогда не забуду я", пишет он, “эти три месяца, проведенные среди дикой нетронутой природы, дышавшей всею прелестью весенней и летней жизни. Я странствовал по лесам, горам и долинам, не зная в течение многих недель кряду иного крова, кроме широкого полога неба; иной обстановки, кроме свежей зелени и цветов; иных звуков, кроме пения птиц, оживляющих собою луга, болота и леса. Это была чудная, обаятельная жизнь, полная самых чистых наслаждений. Часто вспоминаю я о ней и могу сказать, что человеку, попробовавшему этой дикой свободы, невозможно позабыть о ней даже при лучших условиях дальнейшей жизни. Особенно отрадно было видеть, после Сунгачских болот, лесистые горы и сухие долины, одетые в самый пышный майский наряд".

В полном убранстве цветущих ландышей, желтых лилий и других цветов красовалась живописная долина Сиян-хэ, окаймленная лесистыми горами, где среди разнообразнейших пород деревьев попадаются и абрикосы.

Желая хорошенько ознакомиться с страною, Пржевальский шел, обыкновенно, напрямик, куда глаза глядят. От таких переходов особенно доставалось вьючным ло-шадям, которым часто приходилось переправляться в брод через быстрые речки или лазить через крутые горные отроги, или вязнуть в болоте. По счастью, привычные, местные лошади умело справлялись с затруднениями и шли себе напрямик, как ни в чем не бывало, неся на спине вьюк в 3 — 4 пуда. Один человек вел за повод переднюю, другой подгонял заднюю; средние шли сами по себе. Долина Сиян-хэ имеет луговой характер и почву плодородную. В половодье она, вероятно, затопляется, а потому нигде не возделана.

По окончании исследования бассейна Сиян-хэ Пржевальский приступил к съемке и промеру реки Лэфу, впадающей в южную оконечность Ханка. Нужно было решить, возможно ли на этой реке судоходство.

Эти занятия не мешали собиранию коллекций и охоте. В обрывистом берегу Лэфу гнездилось множество зимородков. Эта красивая птичка устраивает себе гнездо в [59] отвесном берегу, выкапывая дыру в 2 — 3 фута длины. В конце дыра эта расширяется и в ней устраивается гнездо с подстилкою из мелких рыбьих косточек, которыми питается зимородок. На яйцах сидят самец и самка попеременно. Так же дружно высиживает птенцов и иволга.

Многие птичьи гнезда выстланы шерстью изюбря. Зная, что животные теряют шерсть свою постепенно и где попало, Пржевальский не мог объяснить себе этого явления, пока один из местных охотников не рассказал ему, в чем дело. Весною он сам видал, как несколько сорок сидело на спине пасшегося изюбря и рвало из нее шерсть целыми клочьями. Не зная, как избавиться от таких непрошенных услуг, изюбрь брыкался, мотал головой и так был занят этим делом, что охотник успел подкрасться и убить его.

Кроме птиц, по Лэфу держится много животных, которые, приходят сюда для вывода детенышей. На прибрежных лугах, зачастую, встречаются козы, которые, лежа на траве, подпускают к себе шагов на 20 и потом вдруг выскакивают чуть не из-под самого носа охотника. Молодые же козлята, по глупости, часто попадаются собаке в зубы. В таком случае погибает и мать, прибегающая на крик козленка. Пржевальскому не раз случалось, сидя за кустом с козленком, заставлять его пищать, дергая его за уши. Немедленно прибегала мать и тотчас же была убиваема. Убитую козу казаки выдаивали и добывали стакана два молока густого как сливки, но слащавого и неприятного на вкус.

Покончив с Лэфу, исследование которой производилось на лодке, Пржевальский отправился вьюком на реку Мо. С наступлением жаркого времени путешествие сделалось крайне тягостным вследствие мириадов оводов и мошек, свирепствовавших без перерыва. Несчастные лошади до того ослабевали в борьбе с этими мучителями, что ничего не ели и отдыхали только на привалах, когда кругом устраивались дымокуры.

Немногим легче было и человеку; приходилось [60] ежеминутно отмахиваться. Купаться не было никакой возможности ; разнообразие видов крылатых мучителей было так велико, что ничего не стоило, сидя на месте, собрать целую коллекцию на себе самом.

Глава IX.

Млекопитающие Уссурийского края: тигр, барс, медведь: уссурийский и тибетский, лисицы, енотовидная собака, полосатый бурундук, кабаны, изюбрь, черный заяц.

Та область, которая недоступна личному исследованию естествоиспытателя, остается почти неизведанною. Туземцы недоверчивы, крайне неразвиты и кроме ближайших своих интересов неспособны ничего понимать. Покажут туземцу шкуру любого зверя, он начнет выгадывать, какой из нее выйдет воротник, и дальше знать ничего не желает.

В общем, относительно млекопитающих описываемой страны можно сказать, что здесь преобладают хищники, затем грызуны и жвачные. В меньшем числе встречаются насекомоядные, рукокрылые и толстокожие.

Уссурийский тигр водится по всему краю, изредка забегает в Забайкалье и по льду пробирается на Сахалин. По силе и выносливости он не уступает тигру бенгальскому, но шерсть имеет более густую и длинную. Шкура его — черные полосы на красновато-желтом поле — очень красива. Для вывода детенышей тигрица выбирает место наиболее пригретое солнцем. Главную пищу тигра составляют изюбри, пятнистые олени и кабаны. Последние, впрочем, дорого продают свою жизнь и нередко острыми клыками распарывают врагу брюхо.

С медведем тигр живет также не в особенной дружбе. Охотники набрели, однажды, на место, где сражались эти два зверя. По клокам шерсти, оставленным на откосе, видно было, что они сцепились и покатились вниз. В это время звери, вероятно, грызли друг друга и, наконец, тигр задавил медведя. [61]

Тигр очень осторожен, пробирается в кустарнике как змея, голову держит вниз, обнюхивая почву. Наметив добычу, подкрадывается к ней и делает несколько прыжков. Схватив попавшееся животное, он нередко подбрасывает его и играет с ним как кошка с мышью. Голос тигра очень неприятен. Это резкий отрывистый звук, повторяющийся иногда по нескольку раз кряду.

Когда нападут большие снега и добыча зверей сделается затруднительной, тигры приближаются к жилым местам и таскают домашних животных. При случае, они не прочь полакомиться и человеком. Так, в 1867 году, тигры задавили 21 манзу и шестерых ранили.

Наглость этих зверей доходит до того, что они, ночью, прямо врываются в фанзу и таскают спящих манз. Heкоторые фанзы даже брошены потому, что в них нет житья от тигров.

Однажды тигр, забравшись в ограду фанзы, сначала задавил лошадь, но, не удовольствовавшись этим, вырвал бумагу, которою заклеено было окно, и, схватив за руку манзу, спавшего возле этого окна, потащил его наружу. По счастью, китаец спал поперек окна и потому застрял. Проснувшись от такой неожиданности, он поднял крик и прибежавшие товарищи выручили его.

Замечательно, что тигры, так часто нападающие на китайцев и других инородцев, почти не трогают русских. Пржевальскому рассказывали, что за все время нашего вла-дения Уссурийским краем были съедены ими только два солдата. Может быть тут действует инстинкт, заставляющий африканского льва предпочитать негра или араба белому охотнику, а может быть, просто паника, нагоняемая русскими ружьями. В свою очередь, манзы отплачивают тигру за его проделки и хотя не отваживаются вступить в открытый бой со страшным зверем, но устраивают особые западни, в которые и ловят своего врага. Для этого, китайцы пристраивают сбоку фанзы крытую загородь с дверкой, которая ходит на шарнирах вверх и вниз. У противоположной стены, в маленькой загородке, помещается собака или свинья для приманки. [62]

Рыская ночью вокруг фанзы, тигр вдруг слышит хрюканье свиньи или лай собаки. Привлеченный соблазнительными звуками, он ходит кругом загородки и, увидав отверстие, одним прыжком вскакивает в него. Рама опускается и вход заперт. Напрасно зверь неистовствует, напрасно крепкими лапами скребет землю и старается разворотить частокол; он не поддается его усилиям. По страшному реву китаец узнает, что зверь попался, идет и застреливает его сквозь отверстие в загородке. Замечательно, что, попав в такую ловушку, тигр до того теряется, что никогда не трогает животного, привязанного для приманки, хотя бы оно не было в загородке.

Тигровая шкура стоит от 25 — 30 р. Сверх того, китайцы дорого ценят жёлчь и кости этого зверя. Жёлчь употребляют как лекарство, а кости толкут в порошок и во время войны дают солдатам для возбуждения в них храбрости. Инородцы едят тигровое мясо для той же цели.

Хотя тигры не трогают русских, но они не прочь полакомиться их скотом. В июне 1869 г., в селе Троицком, на берегу Ханка, тигр в течение месяца задавил 22 коровы и лошади совершенно безнаказанно, так как не было никакой возможности подкараулить его. Зимою, в 1868 г., тигр пришел ночью в пост Раздольный и, видя, что конюшня заперта, влез на крышу и, оттуда проникнув к лошадям, тотчас же задавил двух. Другие же лошади, перепуганные нежданным гостем, подняли такой шум, что солдаты, спавшие в соседней казарме, проснулись и прибежали на выручку. Услыхав голоса, тигр выскочил в то же самое отверстие, откуда пришел, и исчез в темноте.

Не успели еще солдаты разойтись, как услыхали в свинарнике страшный гвалт. Оказалось, что тигр таким же путем проник и туда и, задавив трех свиней, ушел вполне благополучно. Ободренный такими удачными подвигами, тигр приходил еще несколько раз ночью и таскал собак, но, наконец, был подкараулен охотниками и убит. [63]

Однажды днем тигр посетил соседнюю телеграфную станцию, где в это время находился один только сторож. Последний, услыхав, что кто-то подошел к окну, оглянулся и увидал тигра, который спокойно лизал сосульки, намерзшие на стекле. Перепугавшись до смерти, солдат спрятался в печку; тигр же забрался во двор, задавил находившуюся там лошадь, наелся мяса и преспокойно удалился в лес.

Зная привычку тигра возвращаться к недоеденной добыче, солдаты принялись его караулить. Действительно, ночью зверь пришел и, перескочив через забор, принялся доедать лошадь. Из полуоткрытой двери избы солдаты выстрелили и дали промах. Тигр отскочил в сторону, но, увидав, что все благополучно, вернулся к добыче. Так повторилось несколько раз, и только седьмая пуля уложила хищника на месте.

Вот еще замечательный случай. У одного из солдат, живущих на пограничном с Манчжуриею посту, была корова с теленком. Однажды ночью тигр, забравшись в коровник, схватил теленка и начал его душить на глазах чадолюбивой матери. Предсмертные стоны детища победили чувство страха, и разъяренная корова начала бодать тигра. Прибежали разбуженные шумом солдаты и принялись стрелять. Тем временем тигр бросил теленка и, желая спастись, сделал прыжок, но неудачно, и корова снова бросилась на него. Раздался новый выстрел; тигр растерялся и начал бросаться как сумасшедший, наконец, изловчился и перепрыгнул через забор, а корова-победительница возвратилась к своему детенышу, но нашла его уже мертвым.

Как-то раз шестнадцать казаков отправились отыскивать тигра, натворившего у них много бед; для большего удобства они разделились. Вдруг выскочил притаившийся за кустом зверь и, бросившись на ближайшего казака, начал грызть ему руку. Бывший с ним товарищ так испугался, что не мог даже стрелять. На крик прибежали остальные, и один из казаков всадил штык тигру межу челюстей. Но могучий зверь, давнув зубами, сломал штык [64] и с увязшим во рту обломком скрылся в лесу. На следующий день казаки снова отправились на поиски. Наученные горьким опытом, охотники шли теперь вместе да еще взяли с собою несколько собак, которые вскоре и открыли зверя. Тот пустился, было, на уход, но, преследуемый собаками, остановился и начал ловит их. В это время один из казаков выстрелил, но промахнулся. В то же мгновение тигр, несмотря на массу стоявших тут людей, бросился на стрелявшего и схватил его за руку, но не мог ее прокусить, так как в челюстях у него сидел еще штык. Казаки все вместе бросились на зверя и едва-едва уложили его.

Любопытно, что тигры очень любят собачье мясо. Может быть оно им просто нравится, а может быть здесь играет роль вековечная вражда кошачьей природы с собачьей.

Барс встречается реже, чем тигр, живет в дремучих лесах и почти не приближается к людскому жилью. Туземцы очень боятся барса, от которого нельзя спрятаться и на дереве, так как он отлично лазит.

Уссурийские медведи миролюбивого нрава и только раненые бросаются на людей. Сам Пржевальский, однажды, чуть не сделался жертвою такого зверя. Вот как он рассказывает об этом приключении:

“Пробитый пулею на расстоянии 40 шагов разъяренный зверь с ревом бросился на меня. По счастью, в штуцере оставался заряженным другой ствол, и, быстро вскинув к плечу ружье, я решился подпустить чудовище как можно ближе, так как здесь стоял уже вопрос быть или не быть. Конечно, это было делом нескольких мгновений, но эти мгновения не изгладятся из моей памяти. Целую жизнь и через много лет все так же ясно, как в ту минуту, я буду помнить оскаленную пасть, кровавый цвет языка и громадные зубы... Когда медведь приблизился на расстояние четырех шагов, я спустил курок, и разъяренный зверь с простреленным черепом, словно сноп, рухнулся на землю".

Вот и еще случай: “Во время Сучанской экспедиции", [65] пишет Николай Михайлович, “встретил я двух огромных медведей. Несмотря на то, что со мной был один только штуцер и больше никакого оружия, я бросился на медведей и прострелил ближайшего насквозь, под лопатку. Раненый зверь сначала, было, кинулся на меня, но потом, видя, что другой его товарищ пустился на уход, также бросился за ним. Пробежав шагов полтораста, оба зверя залегли в кустах. Зарядив свой штуцер, я побежал за ними и не успел подойти шагов на 50, как вдруг в кустах раздался страшный треск, и раненый медведь бросился на меня. Приложившись, я хладнокровно ждал его и, подпустив шага на 4, всадил ему пулю между глазом и ухом. Медведь был убит как перепелка и, рухнувшись всем телом, покатился вниз с горы. Не успел я еще вздохнуть свободно, как вдруг на меня бросается другой медведь. Я выстрелил в него из другого ствола и, вероятно, дал промах. Медведь шел прямо на меня, но, к счастью, подъем был довольно крут, так что он не мог быстро бежать. Инстинктивно я бросился на березу, бывшую в двух шагах от меня, но не успел еще взобраться сажени на полторы, как медведь уже был под моими ногами. Однако, он не полез на дерево, а увидав, что его убитый товарищ катится с горы, начал опускаться потихоньку за ним. Поспешно зарядив свой штуцер, я спрыгнул с дерева и пустился вдогонку за зверем. Подбежав шагов на 50, я пробил его пулею, так что и этот медведь покатился туда же, куда и первый. Между тем стемнело, и я, оставив обоих медведей в лесу, отправился ночевать к ближайшему китайцу. На другой день с рассветом, я пришел на место боя и нашел только одного медведя, убитого. Раненый же, скатившись с горы, пошел вдоль пади, оставляя широкий кровавый след. Я следил его около версты, но потом оставил, потому что должен был спешить к своему отряду. С убитого же снял шкуру".

Летом медведь держится, обыкновенно, по долинам рек, в рощах и перелесках. Он питается ягодами, кореньями, а иногда косулями и оленями и очень любит мед. [66]

Пчелы устраиваются целыми колониями в дуплах деревьев, где они за лето запасают более пуда меду, и, чтобы найти улей, медведь ходит по лесу и прислушивается, где жужжат эти насекомые. Иногда звук телеграфной проволоки до того обманывает простоватого мишку, что он лазит на телеграфные столбы, в надежде найти там улей. Когда же мишка действительно нападет на желанное дупло, он зубами и когтями разворачивает его и съедает мед, не обращая внимания на тучи осаждающих его пчел.

Шкура медведя ценится от 3—5 р.; желчь охотно покупают китайцы, употребляющие ее как лекарство, а сало служит целебным средством от ран. Мясо едят гольды и орочи.

Медведь тибетский отличается прекрасным черным мехом с большим белым пятном на груди в виде фигуры V. Этот медведь обитает в Гималае, Китае, Японии и водится по всему Уссурийскому краю. Ловкий и вертлявый, он отлично лазит по деревьям, охотно сидит там по нескольку часов и укрывается в случае опасности. Зимней спячке он предается и в берлоге и в дупле дерева. Случается, что дровосеки повалят дерево, а оттуда вываливается мишка.

Барсук добывается промышленниками ради сала, которого у иных экземпляров бывает до 15 ф. На пищу барсук неразборчив: ест мышей, улиток, лягушек и всякую всячину. Охотятся на барсука с собаками, которые настигают зверя и душат; также ловят его в западни.

Колонок, из породы хорьков, образом жизни походит на своего собрата. Также как и он, колонок забирается в жилища и таскает провизию и кур. Мех его довольно красив: он однообразно желтого цвета с блестящей остью. Хвост ценится китайцами, которые употребляют его на кисточки.

По многочисленным рекам Уссурийского края во множестве водится выдра. За выдрой охотятся, подкарауливая ее в тех местах, где она выходит из воды и [67] пожирает пойманную рыбу. Нередко она попадается в морды, поставленные для ловли рыбы. Не имея возможности запастись свежим воздухом, она задыхается там.

Лисица водится на Уссури в большом количестве; добывают ее ружьем, собаками и отравою.

Последним представителем хищных в Уссурийском крае является енотовидная собака, по росту и по меху очень похожая на обыкновенного енота, под именем которого и известна местным жителям. Этот зверь живет в земляных норах, в которых проводит большую часть дня; на добычу же выходит только ночью.

Охота на енота с собаками бывает особенно успешна осенью, когда зверь сильно отъедается и бегает так тихо, что даже человек может его поймать. Зато этот злой зверь недаром продает свою жизнь и обыкновенно вступает в драку с собаками, которым, иногда, наносит глубокие раны зубами. Лягавая Пржевальского тоже поплатилась куском левого уха в одной из подобных свалок, до которых она была большая охотница.

Замечательно, что енотовидная собака — единственный зверь собачьего семейства, подверженный зимней спячке. Случается, однако, что в теплые дни зверь просыпается, выходит из норы и бродит по снегу. Если его неожиданно застанет метель, он свертывается клубком и засыпает, где попало. Его заносит снегом, и он лежит до наступления теплого времени.

Нечто среднее между белкою и сусликом представляет полосатый бурундук, который, как и суслик, приносит много вреда полям. Наедаясь, животное откладывает запасы пищи в защечные мешочки, откуда и достает их по мере надобности.

Кабаны, водятся здесь в большом количестве и питаются желудями и кедровыми орехами. Осенью они делаются до того жирными, что слой сала на спине одного экземпляра достигает двух вершков толщины. В случае недостатка пищи или слишком назойливого преследования, кабаны переселяются в другие местности, иногда на большое расстояние. Зимою, во время сильных морозов, кабаны [68] устраивают для себя в глухих местах тайги, из сухой травы и хвороста, особые ложбища, в которые собираются на ночь всем стадом. Между охотниками считается большой удачей напасть на такое ложбище.

Кабанье мясо составляет лакомую пищу, как русских, так и инородцев, а потому этот зверь усердно преследуется охотниками. На кабанов настораживаются особым образом луки-самострелы, которые пускают стрелу, лишь только зверь дернет за привод. Главным же образом охота производится с ружьем и собаками, которые, выследив кабана, забегают вперед и останавливают его, а тем временем успеет подойти и охотник. Охота на кабанов и, в особенности, на больших, так называемых, секачей, очень опасна; разъяренный зверь часто бросается на охотника, и, если последний не успеет вскочить на дерево или на камень, он может поплатиться жизнью.

Изюбрь или олень водится в большом количестве по всему Уссурийскому краю и составляет важный предмет промысла туземцев. Главной приманкой летней охоты за этим зверем служат его молодые, наполненные кровеносными сосудами, рога или панты, за которые китайцы платят от 60 —120 p. за пару. В мае месяце охотники уходят недели на две или на три в леса, соединяются там партиями и делают облавы по горным падям в которых держится изюбрь, избегая докучливых насекомых.

Последние, и в особенности оводы, много портят качество пантов, кусая молодые рога изюбря, который, вследствиe этого трет их о деревья и сдирает молодую кожицу.

Летняя охота по густым, едва проходимым зарослям очень трудна, зверь осторожен и потому количество добываемых пантов очень невелико. Зато иногда один счастливый выстрел приносит целое состояние бедному гольду и вознаграждает его за все труды и лишения. Из пантов делается лекарство, но от каких болезней — неизвестно. Китайцы тщательно скрывают это от русских. [69]

Способ приготовления пантов состоит в том, что из них вываривается род студня, который и идет в дело. Препарируются панты в Пекине, а чтобы они не портились, местные китайцы особенным образом заваривают их. Русские этого делать не умеют, а потому должны отдавать панты китайцам за что придется.

Зимою и осенью охота на оленя производится ради шкуры и мяса, которого иной зверь дает до 12 пудов. Надо быть очень опытным охотником, чтобы застрелить оленя на пастбище. Гораздо удачнee охота с собаками, особенно по насту, когда охотник преследует зверя на лыжах, а тяжелый зверь, прорезая копытами наст, вязнет в снегу и легко делается добычею своего врага. Однажды четыре гольда, охотясь по насту, убили в два дня 55 изюбрей, но такое варварство не пошло им впрок Снег растаял прежде, чем они успели перевезти оленей, и звери сгнили. Впоследствии сами гольды раскаялись в своем поступке, так как летом не могли добыть ни одного взрослого оленя с пантами.

Кроме вышеописанных зверей, водится здесь и множество других, которых перечислить нет возможности. Однажды Пржевальский встретил большую редкость — черного зайца.
Нажмите, чтобы раскрыть...

list · 8 дек 2020

забавно, что он пишет о себе в третьем лице )

Ондатр сказал(а): ↑

Местность, орошаемая Сунгачей, представляет равнину крайне однообразную. Но если взор путника томится от монотонности окружающей природы, то он бывает с избытком вознагражден созерцанием нелюмбии, велико-лепного цветка, покрывающего во множестве береговые части местных озер и заливы Сунгачи. Это водное pacтение родственно царственной гвианской виктории и только ей уступает по красоте.
Чудное впечатление производит озеро, сплошь покрытое этими цветами. Огромные, более аршина в диаметре, круглые кожистые листья, немного приподнятые над водою, сплошь закрывают ее своею зеленью, а над ними, высятся, на толстых стеблях, целые сотни розовых цветов, лепестки которых доходят до 6 вершков в диаметр.
Нажмите, чтобы раскрыть...

нелюмбия - лотос ) он там такой:

Ондатр сказал(а): ↑

После двухдневного плавания по Сунгаче пароход вошел в озеро Ханка, огромное пространство мутной воды с низкими болотистыми берегами.
Нажмите, чтобы раскрыть...

http://quist.pro/hanka.php

Ондатр · 8 дек 2020

list сказал(а): ↑

забавно, что он пишет о себе в третьем лице )
Нажмите, чтобы раскрыть...

это несколько сокращённый пересказ, я так понимаю.) сам Пржевальский писал длинно и цветисто )

list · 8 дек 2020

а было бы оригинально с точки зрения стиля

Ондатр · 8 дек 2020

"Протектораты"

Монголия

Монголия находилась как бы в личной унии с Цин, т.е. император был для монголов их великим ханом.
В Цин она находилась в ведении министерства внешних сношений. А сами монголы рассматривались подобно маньчжурам как часть восьмизнамённой армии. Т.е. несли повинность воинскую, а не налоговую. Здесь действовало особое , не-китайское, законодательство. Чиновники, назначаемые сюда, были или маньчжурами или монголами.
управление было полувоенным. основной единицей был хошун , во главе которого стоял князь-чингисид - дзасак. всех дзасаков и их помошников назначал лично император, они должны были являться в Пекин за инвеститурой, получали ранги и титулы, повышались, или могли быть разжалованы. но как правило каждый хошун был закреплён за одним родом. за некоторых дзасаков в качестве награды выдавали маньчжурских принцесс. неправящие чингисиды тоже входили в элиту , как и высшие ламы. дзасак был одновременно и командиром и судьёй и феодальным владетелем. при нём была канцелярия. в управлении он должен был руководствоваться законом. при дзасаке была многочисленная дворня. Его подданные давали ему ежегодно по барану с семьи и выпасали его скот на правах испольщины. покинуть хошун простой монгол не мог.
Более высоким уровнем был аймак - там уже был цинский управитель-амбань со своей администрацией, кроме того регулярно проходили аймачные съезды дзасаков, избирался председатель и его зам. по военным делам. Аймак выставлял тумен войска по требованию императора. (обычно призывали каждого десятого). в арспоряжении у аймачной админстрации, были казённые поля, обрабатываемые в порядке трудовой повинности.
Огромные земли , стада и многочисленных поданных имели буддийские монастыри школы гелугпа. Только в Халхе их было 700. Много монахов ("лам") жило и вне монастырей.
главой церкви был богдо-гэгэн (в просторечии ургинский хутухта) - тулку - в 1868 это была седьмая инкарнация, в возрасте 19 лет , в конце года умерший.
в центрах аймаков, при больших монастырях и т.д. возникали маймачены - стационарные китайские торгово-ремесленные поселения. Торговцы снабжали монголов китайскими (и европейскими) товарами в долг - так что народ был сильно закредитован. В монастрырях был штат лам: художников и ремесленников.
Торговлю в большей части Монголии могли вести и русские купцы (в пограничной зоне - беспошлинно). В Урге было русское консульство.

Ондатр · 10 дек 2020

НИКОЛЬСКИЙ И.

ЗАПИСКИ РУССКОГО СВЯЩЕННИКА

О ПОЕЗДКЕ В МОНГОЛИЮ В 1864 ГОДУ

В начале марта настоящего года я получил предписание Иркутского епархиального начальства о выезде в Монгольский город Ургу, для отправления богослужения у христиан, проживающих в консульстве, и особенное поручение от преосвященного настоятеля забайкальской миссии собрать нужные сведения, в видах учреждения православной миссии в Монголии.

(В Монголии не было православной миссии со времен Сибирского митрополита и апостола Сибири Филофея Ладинского. Тогда кроме чрезвычайных духовных посольств к Хутухте, Забайкальская миссия командировала своих членов в Ургу для постоянного пребывания. Еп. В-н.)

С благословением Божиим, 6-го числа пустился я в дальний, неведомый для меня путь, и на 8-е число марта прибыл в Кяхту. Здесь я должен был Запастись средствами для дороги и на все время пребывания в Урге, потому что скудная средствами забайкальская миссия не могла мне доставить ничего более, кроме прогонов до Кяхты и обратно до Посольского монастыря. Кяхтинский купец я почетный гражданин Я. А. Немчинов, по просьбе преосв. Вениамина, еще прежде обещал свою помощь. К сожалению, его на ту пору не было дома, и я, с половины пути, может быть, возвратился бы назад, если бы не принял на себя всех издержек по поездке родственник его [69]

М. Ф. Немчинов. Благодаря его помощи и содействию г. кяхтинского пограничного комиссионера, я в два дня совсем собрался дальний путь.

9-го числа, очистив совесть покаянием, я отслужил литургию прежде-освященных Даров, а 10-го в одинадцать часов утра со спутниками своими — причетником, казаком и проводником монголом, вступил в пределы поднебесной империи. Торжественное шествие наше началось из дома М. Ф. Немчинова на семи верблюдах. Три верблюда были под вьюками, два под казаком и Монголом и два под двумя китайскими тележками. Об этих тележках, — а в особенности о той, на которой я имел несчастие путешествовать, было бы не простительно не сказать ни слова. Болон моей тележки, или вернее пещеры, был три аршина длины, два вышины и один аршин ширины. Внутри обит китайскими дабами, а с внешней стороны — такими же холстинами. Но тут речь не об украшении, за которым я не гнался, — а об удобстве и поместительности, что в дальнем путешествие составляет существенную необходимость. К сожалению, этого то и не доставало. Сколько нужно было усиленного терпения, чтоб проехать в такой колеснице семнадцать часов в сутки. Сколько требовалось телесных сил, чтоб перенести разные толчки и внезапные повороты изнеможенной плоти? Верховая езда на верблюде, хотя и имела преимущество, но для успокоении больного тела и она не приносила существенной пользы. Один был исход — просить убедительно монгола чаще останавливаться для отдыха и кормления верблюдов. Но и здесь не всегда удавалось иметь успокоение духа и плоти. Лишь только остановишься, [70] как отвсюду налетят голодные монголы, особенно женщины и дети, с самыми бесцеремонными требованиями. Дерзость, ругательства и оплевания сопровождали нас почти на каждом шагу. Требуют подарков, — хоть черствого куска хлеба. К сожалению, мое положение не давало мне права на большую щедрость, и голодные толпы еще сильнее делали нападения. Не знаю, встречают ли подобное нападение другие путешественники по Монголии, или моя беззащитность давала к тому повод, только оно мне весьма надоело в моем путешествии. Чем ближе подвигались мы к священному для Монголов городу Урге, тем более увеличивалось нахальство и бесстыдство женщин. Мущины, повидимому, были скромнее. В них не случилось заметить такой дерзости и нахальства. Но вот бывала потеха для женщин и детей, когда проводник наш — монгол завозил вас в такие улусы, куда русские, вероятно, и не заглядывали. Монголы отвсюду сбегались к нам и начинали рассматривать нас, как необыкновенных чудовищ. Первая гроза смеха всегда разражалась над причетником, которого за белокурые волосы, неизвестные между монголами, прозвали игреним, а нас с казаком — почему-то страшными. Особенно занимали, их наши кушанья. Брошенную рыбную. Кость они ловили с диким смехом, а потом начинали ее то нюхать, то лизать. Картину монгольской дикости дополняют странники и странницы, толпами идущие на поклонение Хутухте. Алчностию они далеко превосходят прочих монголов. Бедные монголы, проживающие около дороги, сами, видимо, тяготились непрошенными посетителями. Несмотря на собственную нищету, хозяин должен каждого [71] из них накормить и еще дать что-нибудь на дорогу. По принятому обычаю, бедный монгол волей-неволей тянется в своей яме, где у него сохраняется буда (особенный род просо), и из последних крох уделяет малую толику дармоедам.

Монголия, по местоположению своему, страна пустынная, гористая и безлесная. Ничто, кроме купеческих караванов, не представится вашему утомленному однообразием взору. Но за то, как приятно смотреть на живую картину движущихся огромной массой верблюдов. Представьте себе, впереди, верхом на верблюде Монгола-командира, а за ним длинную цепь вьючных верблюдов, которые гордо поднимают голову и осматривают дерзких путников, решившихся обеспокоить их мирное шествие. Вот единственная, живая картина в пределах Монголии. Попадаются еще на пути бедные кумирни, устроенные Ламами на более видных местах. Сами они около кумирен не живут, а предоставили это право бедным Шибашицам, которые и охраняют их среди степи. Ламы появляются несколько раз в году, для отправления идолослужения в известные праздники. Замечательным показалось для меня то, что у монголов нет нигде бумханов, которые за Байкалом в Сибири, среди Бурят, можно встретить почти на каждой горке. Обоны в Монголии также попадаются часто, как и у наших Бурят, только устроиваются не из хворосту, как в Сибири, а из груды камней. Значение их — привлекать к себе читкуров (злых духов) сокрытыми под ними жертвами, чтобы тем избавить от их посещения юрты монголов.

Не доезжая версты три до Урги, я заметил на [72] склоне горы единственное, изящное по архитектуре, ламское капище. Вид его поразителен для глаз, особенно после того, как несколько дней ничего не видел, кроме пустыни, немногих бедных кумирень и груды камней, составляющих обоны. В Ургу я прибыл утром 15 марта. Не предуведомленные о приезде православного священника, ургинские христиане были изумлены и обрадованы моему нечаянному прибытию. Столько лет жили они вдали от отечества и Церкви, что забыли уже о возможности видеть среди себя священника. Сам г. консул Я. П. Шишмарев принял мена с христианскою любовию и на первый раз на собственный счет содержал меня со всеми спутниками.

Урга (Урга (от урго — дворец) Так названа собственно русскими, по монгольски называется Да-курень — большой монастырь, потому что она есть ничто иное, как Ламайский дацан, а все прочее около него есть не более, как позднейшие пристройки. Еп. В-н.), главный город Монголии, местопребываний Хутухты-гыгэна, средоточие Ламаизма и резиденция правителей, расположена на долине превосходной на вид (издали), а на самом деле — каменистой и мертвой. Западные ветры кажется никогда здесь не утихают. Они бушуют, как пассаты между тропиками, только от Запада к Востоку. Да-курень (большой Монастырь), кроме ветхих и безобразных частоколов извне, и грязи и нечистоты внутри, ничего не представляет взору русского. Это жилище десяти тысяч лам, живущих здесь, как и все монголы, в простых юртах: В трех с половиною верстах от Курен находится китайский маймачин, такой же грязный и бедный, как и самый Курень. В средине двух грязных и вонючих подворий возвышается, [73] как исполин, наше русское консульство. Все постройки в консульстве еще не окончены, но величием своим удивляют диких монголов (Более всего монголов удивляет то, что у русских домов много дверей, потому что они каждое створчатое окно не иначе почитают, кок дверью и, без сомнения, воображают себе, что каждым из них входят и выходят люди.).

...

По удовлетворения духовным нуждам православных христиан в Урге, я решился ближе осмотреть курень с его капищами. Прежде всего осмотрел я [74] капище, в котором обитает дивный Майдар с двумя учениками. Идол Майдара слит из меди, позолоченной чрез огонь; а внутри его помещается разный хлам Ламского закона. Величина его, вместе с пьедесталом, не менее четырех сажен. Голова подобна паровому котлу, руки и туловище пропорциональны голове, а ноги журавлиные. Весу в нем смело можно положить до трех сот пудов.

В курени капищ китайской архитектуры нет. Монголы дали кумирням свою форму. Это — вид круглой огромной юрты, или палатки. Весь курень разделается на двадцать семь аймаков, — а в каждом аймаке проживает жрецов — Лам от трех до пяти сот. Всего же в Курене, как я сказал, насчитывают до десяти тысяч Лам. Пятьсот из них состоят на полном содержании Гыгена, — а остальные питаются подаянием.

Около Куреня проживают Монгольские и Маньчжурские чиновники, и не много Китайцев в своих торговых лавках. Здесь же отведено место и для нашего торгующего общества. Всех русских домиков, устроенных в китайском вкусе, пять. Один из них, послу чаю прекращения торговли, закрыт. Вблизи куреня монголы низшего класса, кроме чиновников, не живут. В китайском же Маймачине, отстоящем от куреня в трех с половиною верстах, находится до тысячи монгольских семейств; но и это, не более, как ублюдки, происшедшие от китайцев. Их называют Эрлидзами. Подобные же подозрительные лица проживали и около куреня, но одно важное лицо, прибывши извнутри Китая и увидевши среди Лам развившийся разврат, приказало немедленно [75] переселиться. Впрочем разврат все таки не уничтожен. Сифилис до того развит в Монголии, что на каждом почти шагу встречаешь зараженного любострастною язвою. В курени эта зараза проникла все население. Между тем в Да-курень каждый день собираются до нескольких тысяч человек поклонников. Чрез два дня, из собравшейся массы до тысячи человек поклоняются Хутухте-Гыгену (Хутухт в китайской империи четыре. Это, по буддийскому учению о переселении душ, воплощения известнейших распространителей будизма. Ургинский Хутухта или Гыген (воплощение Пандиты) считается важнейшим по своему политическому значению в Монголии и потому более всех уважается китайским правительством. До 1864 года и Сибирские ламайцы свободно относились к ургинскому хутухте, которого в этом году Русское правительство решило заменить своим Бандидо-Хамбою. Но прежнее почитание Хутухты-гыгена чрез это нисколько не уменьшилось а ваши Буряты доселе толпами идут в Ургу на поклонение Хутухте. Еп. В-н.). Фанатическое почитание Гыгена, соединенное с крайним невежеством и дикостию, довело поклонников его до того, что извержениями его они окуриваются и окропляются, как святынею, а многие, хотя не все, считают за счастие даже принимать их вместо пищи и пития. Иные дают такие странные обеты, которые для всякого другого покажутся сумасбродством. Так одни лижут землю около жилища Гыгена, — а другие в распростертом положении обходят кругом всего куреня. Последний обет очень труден и стоит несчастным поклонникам двухнедельного срока. Самое же поклонение Гыгену можно разделить на четыре категории. Первого рода поклонение совершается только монгольскими князьями, которые приносят жертву в тысячу лан серебра (около 2,500 р. с.). Жертва эта называется Даишик. Второго рода поклонение совершается теми, которые могут принести 50 лан серебра (около [76] 125 р.). Она называется Мандал. Третьего рода — совершается теми, которые могут принести в жертву Гыгену конфект, пирожного и немного серебра. Приношение сие называется Дзок. Поклонники, приносящие означенные жертвы, могут входить в жилище Гыгена и лично принять от него вызолоченным шариком удар в голову (благословение). Четвертого рода поклонение совершается бедными, которые не в силах принести ни одного из выше писанных приношений. Они удостаиваются видеть Гыгена на площади, пред воротами жилища гыгенова. Здесь их рассаживают рядами. При этом у каждого поклонника должен быть на голове ходак (род небольшого и узкого платка с изображением бурханов), а жертвы, которые они в состоянии принести Гыгену, должны находиться при них же на земле. По знаку трубы, эта толпа мертвеет от страха и благоговения. До ворот ограды Хутухта идет пешком; а в самых воротах ламы сажают его в кресла на свои плеча и проносят по всем рядам сидящих поклонников. С обеих сторон Гыгена идут ламы и кропят сидящих поклонников (чем, — смотри выше); а прочие собирают хадаки и жертвы. Гыген, по окончании кропление, уносится в свое жилище. Вот до какого безумия может довести слепота душевная.

5-го апреля я был свидетелем ужасной сцены, свойственной только диким варварам. Этого числа монголы отправляли торжество в честь идола своего Майдара. Идола вместе с Гыгеном возили кругом куреня. На западной стороне, около русских и китайских лавок жрецы остановились для принятия пищи. Во время стоянки, двое лам отправились в [77] китайские лавки, для закупа товаров, и там успели поссориться с Китайцами. Ссора доведена была до сведения Гыгена, который, как мальчик (лет четырнадцати или пятнадцати) (Ургинские Хутухты никогда не достигают совершеннолетия. Одни причину ранней смерти их видят в китайской политике, а другие просто в самих, окружающих их, ламах. Еп. В-н.), мало думавший о последствиях, приказал ламам поколотить Китайцев. Магическое слово Гыгена мгновенно разнесловь во всему стану жрецов. Целые тысяча лам бросились к воротам лавок, которые Китайцы успели запереть и заложить бревнами. Но перед такой массой не могли устоять никакие закрепы. Ворвавшись внутрь двора, ламы приступили к осаде лавки. Двери и окна были выбиты. Все, что было внутри, предано разрушению. Прикащики были избиты. Ни одного целого мета на осталось на них. Мясо на лице висело кусками. Один монгольский чиновник, видя страшный разгар ламских страстей, употребил в дело нагайку, но за такую дерзость подвергся той же участи, как и прикащики. А Хутухта, с оставшимися при нем жрецами, спокойно посматривал на страшную бойню. Разбой продолжался около трех часов и был прекращен уже китайским Дзаргучеем. В числе злодеев были и знаменитые ламы Гыгена. Но так как правосудие у Китайцев и Монголов определяется весом серебра, то богатые оправдались, а бедные, может быть и невинные, в числе полутораста человек должны подвергнуться всей строгости китайских законов.

Но среди занятий по обязанностям пастырским и наблюдений над дикою средою, в которую попал, я не мог забыть и данного мне поручения по отношению к Евангельской проповеди. Я старался собрать [78] нужные сведения, как от русских, живущих при консульстве, так и из личного знакомства с монголами. По счастливому стечению обстоятельств, я имел случай познакомиться не с одним простонародием, которого полудикое состояние я мог видеть еще во время путешествия в Ургу, но и с самыми высшими властями Монголии.

Судя по неожиданности моего приезда в Ургу для самих русских, можно было бы подумать, что языческие власти Монголии придут в раздумье о цели необыкновенного посещения; но на деле ничего подобного не оказалось. Судя по характеру монголов можно думать, что если бы я проехал всю Монголию, никто не спросил бы о цели моего путешествия. Более трех недель прожил я в Урге, отправлял открыто христианское Богослужение, причем были посетителями и Монголы и Китайцы и даже сами ламы, но ни эти посетители, ни сами правители Монголии (амбани), ни кто не спрашивал меня, за чем я к ним прибыл и имею ли законные документы на заграничное путешествие. Я сам уже решился посетить правителей.

В Урге живет два амбани, один Монгольский, другой Манчжурский и Дзагурчей Китайский. Все принимали меня ласково, заинтересованные главным образом невиданною личностию. Моя широкая и свободная одежда особенно интересовала их, так что монгольский амбани не раз восклицал: саин, саин (хорошо, хорошо). О христианстве при этом свидании, конечно, не могло быть речи. Самое общественное положение их не позволяло этого делать, по крайней мере, с первого раза. Я искал себе человека, который бы доступнее был для меня по своему общественному [79] положению и в то же время не так дик и груб, как простой народ. Такого человека я нашел в лице одного монгольского чиновника, живущего в Урге в качестве поверенного в делах от своего князя. Простота и откровенность его делали и мне возможность откровеннее говорить с ним о христианстве и ламайстве. Библия на монгольском языке в переводе бывших за Байкалом английских миссионеров, которою и снабжен был из библиотеки посольского монастыря, дала мне возможность читать ему подлинные речения Духа Божия. Скачала я читал с ним из книги Бытия о творении мира и человека и о падении прародителей, а потом перешел к пришествию Спасителя мира. Жизнь Иисуса Христа, Его учение и чудеса, крестная смерть и воскресение, по-видимому, произвели спасительное действие на моею собеседника. В порыве откровенности он прямо высказал, что христианская вера — первая вера: но, очевидно, он далек еще был от признания ее единою истинною верою. Когда я после нескольких собеседований стал склонять его к признанию христианства единственною истинною верою, он даже испугался моего предложения. Я понял, что измену своей вере он считал как бы изменою отечеству. Монголы, подобно нашим Бурятам, верят, что Бог сам дал разным народам разные веры и принадлежность к русской вере, по их понятию, должна соединяться с принадлежностию к русской национальности. Теперь для меня понятно стало и то, почему монголы, часто посещающие Россию, не хотят принимать христианства при всем убеждении в его истинности.

(Летом 1863 г. приходил к нам за Байкал один монгол и усердно просил крещения, с принятием в русское подданство. Его усердие к христианской вере (с которою он ознакомился, бывши в Кяхте), заставляло меня принять в нем участие, но трактат наш с пекинским правительством не позволял принять его в русское подданство, а он боялся дома подвергнуться за крещение гонению. Это то обстоятельство главным образом и побудило отправить в Ургу священника для собрания сведений в видах учреждения в Монголии миссии, чтобы желающие принимать христианство могли в самой Монголии исполнить свое желание, не вынуждаясь просить о принятии в русское подданство. Еп. В-н.) [80]

За чтение книги Бытия принимались. еще два ламы, но суждений их то этому предмету мае не удалось слышать. Чтобы сеяние Слова Божия могло продолжиться и после меня, я оставил в Урге на руках одного боголюбца из русских десять букварей, три экземпляра Евангелия и два экземпляра книги Бытия. При букваре содержится краткое изложение веры, краткая Св. История и несколько молитв. Все эти книги перевода бывших за Байкалом английских миссионеров. Чтобы более заинтересовать чтением их, я советовал не отдавать их в собственность, а давать да время с требованием отчета в прочитанном. Вообще из кратковременных наблюдений своих над монголами, я пришел в тому заключению, что для успеха Евангельской проповеди, при полудиком состояния монголов и при их понятии о вере, как национальности, необходимо, во-первых, покровительство христианского правительства принявшим христианство. Без этого христиане всегда будут преследоваться не просто как люди чужой веры, а как изменники отечеству. Французская и английская миссия в Китае, кажется, давно поняли это. По требованию французского и английского посланников по всей Монголии давно разослано циркулярное предписание о покровительстве действиям их миссий и монголы ожидают теперь иностранных миссионеров, как новых [81] начальников из покоривших Китай государств. Но действия иностранных миссий пока ограничиваются южными пределами Монголии. Подобным же путем, слышно, идет распространение римско-католического и протестантского христианства в самом Китае. Все китайцы-католики и протестанты с принятием христианства переходят под покровительство французского и английского посланников, под осенением которого они больше безопасны, нежели язычники под управлением своего начальства.

Собственно миссионерские действия должны начаться с открытого Богослужения. Русский Монгол-Бурят не требует продолжительных наставлений в вере, потому что он давно более или менее знаком в нею, по крайней мере, с внешней стороны. Заграничный монгол со всем не имеет о ней понятия. Чтобы дать ему о ней понятие, прежде всего нужно наглядно показать ее, а это возможно не иначе, как если у него на глазах будет православный русский храм с открытым для всех Богослужением. Монголы, как показал опыт, охотно будут посещать наш храм. Почитая изменою отечеству принятие христианства для них самих, они не только спокойно смотрят на открытое исповедание его другими, но и сами оказывают ему уважение, как вере равно данной от Бога, хотя не им — монголам. Переход к признанию христианства, как единой истинной веры, назначенной не для одного какого нибудь народа, а для целого человечества, нужно предоставить действию благодати Божией и Евангельской проповеди. Кяхтинское купечество, всегда готовое на все доброе, изъявило уже благочестивое желание на свой счет построить [82] церковь в Урге; стоит дело только за разрешением русского министерства иностранных дел. Ужели православное русское правительство откажет в дозволении построить храм и тем даст случай иностранцам так же овладеть Монголиею, как овладели они Китаем?

В Урге Господь благословил мне провести и светлые дни св. Пасхи к утешению тамошних христиан, никогда не видевших светлого торжества в столице язычества.

Ночь на светоносный день Воскресения Христова была тихая и ясная. Дом консула весь был освещен плошками. На возвышенном месте поставлен был деревянный крест, который также освещен был огнем и ясно виден в самом курени. Во время пения: Христос воскресе, стреляли китайскими ракетами, которые издавали довольно порядочный гул. И так темная страна языческая теперь в первый раз оглашена победным гласом: Христос воскресе!!! Дай Бог, чтоб и в будущие времена победный глагол никогда не умолкал в языческой Монголии.

Здоровье мое на третий день светлого Христова Воскресения очень расстроилось; но ежедневная служба, не смотри на слабое здоровье, продолжалась не опустительно до самого моего отъезда.

26-го апреля, по отпении часов, с благословения Божия, выехал я из Урги; а 4-го мая в четыре часа утра прибыл в Верхнеудинск.
Нажмите, чтобы раскрыть...

ПУТЕШЕСТВИЯ Н. М. ПРЖЕВАЛЬСКОГО
В ВОСТОЧНОЙ И ЦЕНТРАЛЬНОЙ АЗИИ

Монголия и страна Тангутов.

Глава I.

Из Кяхты до Пекина. — Урга. — Кутухта. — Пустыня Гоби. — Фауна луговой части пустыни Гоби. — Великая стена. — Город Калган. — Прибытие в Пекин.

В январе 1870 г. Пржевальский вернулся в Петербург совсем иным человеком; двухлетнее путешествие положило на него отпечаток. Оно приучило его обдумывать свои действия и рассчитывать каждый шаг. Общение с природой и, в особенности охота, выработали в нем гибкость и настойчивость в преодолении препятствия. Он привез с собою богатый научный материал и роскошные коллекции, в которых заключалось много новых, дотоле неизвестных видов растений и животных. Академия наук и Императорское Географическое Общество встретили путешественника очень сочувственно. В марте месяце Николай Михайлович сделал несколько сообщений в собрании Географического Общества об Уссурийском крае, его флоре и фауне и об инородческом населении. Взрыв рукоплесканий после каждого чтения красноречиво свидетельствовал о сочувствии общества.

Занимаясь описанием своего путешествия и печатанием его, Пржевальский в то же время подготовлял почву для новой экспедиции.. Заявив себя столь блистательно, он мог раcсчитывать на успех своего ходатайства, что и не замедлило совершиться. Представленный им план путешествия в центральную Азию был одобрен, Высочайшее разрешение исходатайствовано, требуемые суммы ассигнованы и Николай Михайлович стал собираться в путь. [71]

Молодой Ягунов, сопутствовавший Пржевальскому в путешествии по Уссурийскому краю, был помещен в Варшавское юнкерское училище. Отрывать его от занятий Николаю Михайловичу не хотелось, и он выбрал другого спутника, подпоручика Алексопольского полка, Пыльцова, бывшего своего ученика.

По прибытии Пыльцова в Петербург Пржевальский двинулся в Иркутск с тем, чтобы оттуда проехать в Кяхту и потом в Пекин для получения паспорта, без которого по местностям, подвластным Китаю, нельзя было сделать ни шагу.

Уже в Кяхте, пограничном нашем городе, ясно обнаружились признаки иного склада жизни. По улицам тянулись вереницы верблюдов, двигались загорелые скуластые [72] монголы и важно шествовали китайцы с болтающимися по спинe косами.

Наняв монгола, который должен был перевести путешественников до Калгана в 40 суток, Пржевальский, Пыльцов, казак и переводчик-бурят двинулись из Кяхты 17 ноября 1870 г. Вещи шли на семи верблюдах, а офицеры ехали в местном двухколесном экипаже, похожем на гроб, который тащил верблюд. В подобном экипаже приходилось лежать и притом головою к вознице, чтобы ноги не очутились выше головы. “Тряска в такой телеге невообразимая", писал Пржевальский, “маленькая кочка или камешек попадет под колесо, встряхнет так, что едва жив останешься".

Через неделю по выезде из Кяхты путешественники добрались до Урги, отстоящей от Кяхты на 300 верст.

Город Урга, главный пункт северной Монголии, имел до 30,000 жителей. В нем несколько кумирен, и в одной из них, Майдари, помещается, на возвышении, идол, в [73] форме сидящего и улыбающегося человека. Эта статуя сделана из вызолоченной меди, имеет до 5 сажен вышины и весит 8,000 пудов.

В Урге и во всей Монголии, вместо денег, употребляется кирпичный чай, который для этой цели распиливается на мелкие кусочки. Цена товара так и определяется числом чайных кирпичей, например, баран от 12—15 кирпичей, верблюд от 120—150 и т. д. Разумеется, употребляются и деньги, преимущественно китайские, но они здесь редки.

В Урге целая треть населения состоит из лам, т. е. лиц, принадлежащих к духовному сословию. Здесь же живет Кутухта, земной представитель божества. Этот Кутухта, по Ламайскому учению, никогда не умирает, а только обновляется смертью. Душа его переходит в [74] новорожденного мальчика и является людям. Возрожденный Кутухта, обыкновенно, отыскивается по указанно буддийского первосвященника, Далай-ламы, живущего в Тибете, с большим торжеством привозится в Ургу и тщательно воспитывается ламами.

Урга — город чрезвычайно грязный; особенно отвратительны здесь кладбища, где трупы не зарываются, а бросаются на съедение собакам и хищным птицам. Ургинские собаки до того привыкли к подобной поживе, что в то время, когда труп несут на кладбище, вместе с родственниками за покойником непременно следуют собаки, часто из его собственной юрты.

Местность от Кяхты до Урги довольно живописна. Она покрыта лесистыми горами и богата водою. Леса эти памятны тем, что в них охотился Канхи, современник Петра Великого, лучший из императоров Манчжурского дома, энергичный, любознательный, весьма уважавший европейцев.

За Ургою начинается обширная пустыня Гоби, которая тянется до окраины Китая. Между лесистой местностью и собственно пустыней, безводной и бесплодной, лежит степная полоса, покрытая прекрасною травою. Здесь часто встречаются юрты кочующих монголов; в особенности много их вблизи дороги. Последнее обстоятельство объясняется тем, что эти бедняки пользуются кое-чем от проходящих караванов.

Пустыня Гоби производит на путешественника тяжелое, подавляющее впечатление. На расстоянии тысячи верст от Урги до Калгана приходится видеть одну и ту же желтоватую равнину или черные гряды скал. Редкие юрты, заменяющие станции, и при них колодцы только и нарушают однообразие.

Путешественники делали по 40—50 верст в день, развлекая себя охотою. В особенности много перестреляли они воронов. Еще за Кяхтою Пржевальский заметил, что вороны подлетали к верблюдам, садились на вьюки и затем, отлетая в сторону, что-то тащили в клювах. Оказалось, что эти нахалы расклевали мешок с провизией и [75] оттуда таскали сухари. Спрятав добычу в стороне, вороны снова возвращались за поживою. Во время остановок приходилось зорко следить за хищниками. При малейшем недосмотре, они таскали все, что попадалось: мясо повешенное для просушки, съестные припасы и даже шкурки птиц, препарированные для чучел. Так как шкурки препарируются с помощью мышьяка, то вороны дорого поплатились за свою жадность.

На степной полосе Гоби водятся жаворонки — прекрасные певуны. Китайцы очень любят их пение и держат в клетках. Эти жаворонки имеют ту особенность, что они отлично передразнивают других птиц и часто вставляют их напевы в мелодии собственной песни.

Из млекопитающих, свойственных луговой части Гоби, интересны два характерных вида: пищуха и дзерен. Пищуха, или оготоно, принадлежит к породе грызунов, хотя ростом не больше крысы. Этот зверек чрезвычайно любопытен. Зачастую можно видеть, как его головка высовывается из норки и разглядывает подходящего [76] человека или собаку. Подпустив к себе шагов на десять, пищуха прячется в норку, но скоро любопытство берет верх над страхом, и зверек снова показывается из норки. Оготоно очень запаслив. Осенью он собирает траву, просушивает ее и складывает в стожки, весом от 5—10 фунт.

Этим сеном он выстилает свои норки, им же и питается. К сожалению, очень часто его труды пропадают даром, и монгольский скот поедает сделанные запасы. В таком случае, бедный зверек должен всю зиму перебиваться иссохшею травою, которую находит вблизи своей норки.

Дзерен, из породы антилоп, очень красивый, умный зверек, и до того чуткий и быстрый, что победа над ним нелегко достается охотнику. Монголы, у которых нет порядочных ружей, убивают дзерена из засады или делают из колючей травы, [77] дырисун, род башмаков, которые и разбрасывают по степи. Попадая в такой башмак, дзерен накалывает ногу и ему уже трудно убежать от охотника.

Развлекая себя охотою, путешественники достигли, наконец, того горного хребта, по которому тянется знаменитая китайская стена. Эта стена сложена из больших камней. Основание ее шире, чем вершина, вышиною она сажени в три. Верх стены украшен кирпичными зубцами, а на более высоких пунктах сложены квадратные башни. Великая стена тянется на 5000 верст и в иных местах за нею идет еще внутренняя стена и даже две. Со стороны Пекина выстроено еще три добавочных стены, которые лежат на расстоянии 3—4 верст одна от другой и боками своими примыкают к главной постройке. [78]

Перевалив за великую стену, путники увидали под ногами своими роскошно возделанные долины Китая. Можно было подумать, что они мгновенно перенеслись в заколдованное царство, так много было разницы между тем, что они видели впереди, и тем, что осталось позади. Скучная и бесплодная Монголия с жестокими морозами и холодными ветрами сменилась цветущими долинами с почти весенней погодой, несмотря на конец декабря. Такая перемена только и объясняется тем, что Китай огражден с севера высокими горами. При выходе из гор на равнину стоит го-род Калган. Он запирает проход через Великую стену и составляет важный пункт торговли Китая с Монголией. Здесь живет много русских комиссионеров, занимающихся транспортировкой чая в Кяхту. Некоторые китайцы, ведущие торговые сделки с русскими, коверкают русский язык. “Шибко твоя мастер стреляй еси", говорят они. Или: “Твоя люди — наши люди одали, хорош еси, Пэ-лин, Фа-гуа худо еси". Это значит: твои соотечественники все равно что китайцы — хороший народ, англичане и французы худые.

Тотчас за стенами ущелье Гуан-гоу расширяется и носит хотя и дикий, но очаровательный характер. Горные ручьи и водопады бьются здесь по камням, а под нависшими скалами виднеются фанзы, виноградники и фруктовые сады. От города Нань-кэу считается только 50 верст до Пекина. Пекин не понравился Пржевальскому. “Грязь и вонь невообразимая", писал он на родину, “жители льют все помои на улицу, и здесь постоянно можно видеть, идя по улице, орлов, сидящих то справа, то слева. Прибавьте ко всему этому, что здесь всех европейцев в глаза и за глаза называют не иначе как “ян-гуйза", т. е. “заморский чорт", так что, проходя по городу, обыкновенно слышишь громкие приветствия такого рода".

“Иначе как с нагайкой ходить здесь невозможно", прибавляет Пржевальский в письме к матери. “Только сим российским орудием можно вразумить чересчур навязчивых нахалов, в особенности нищих, которые все ходят здесь совершенно нагие." [79]

Так описывал Николай Михайлович Пекин и единственно, что доставило ему удовольствие, это то, что в китайском университете читали географию по его курсу.

Глава II.

Снаряжение в дальнейший путь. — Выступление из Пекина. — Озеро Далай-норы. — Палы. — Охота в горах Сумахада на аргали. — Трудность топографических работ. — Монголы.

Запасшись китайским паспортом, путешественники стали собираться в дальнейший путь. Чтобы не быть в зависимости от туземцев относительно средств передвижения, они купили 7 вьючных верблюдов и двух верховых лошадей. Кроме того, сделали большой запас оружия и охотничьих снарядов. Последнее необходимо было не только ради личной защиты, но и ради продовольствия себя охотою, так как можно было предвидеть, что туземцы нередко будут отказывать ненавистным европейцам в съестных припасах, в надежде донять непрошенных гостей голодом.

Принадлежности для препарирования чучел и растений как-то: пропускная бумага, доски для прессования, пакля для набивки чучел, гипс, квасцы и проч., заняли 4 ящика. Рублей 300 было употреблено на мелкие галантерейные товары в том расчете, чтобы в случае надобности можно было разыгрывать роль купцов. Провизия состояла из ящика коньяку, пуда сахару и двух мешков с просом и рисом. Снарядившись таким образом и имея при себе ничтожную сумму в 460 р., Пржевальский пустился в экспедицию рискованную и опасную. Он поставил себе целью посетить столицу Далай-ламы Хлассу, куда не проникал ни один европеец. Предполагалось пройти через Куку-Хото в Ордос и далее к озеру Куку-Нор.

25 февраля 1871 года маленькая экспедиция выступила из Пекина. Ровно через месяц путешественники прибыли к озеру Далай-нор и в ту же ночь могли любоваться великолепною картиною травяного пожара. Еще с [80] вечера замелькал огонек далеко на горизонте, и спустя часа два-три он разросся в огромное пламя, быстро подвигавшееся по широкой степной равнине. Небольшая гора, расположенная как раз в средине пожара, вся залилась огнем, словно громадное блестящее здание, выдвигающееся из общей иллюминации. Столбы дыма, освещенные пожаром, высоко поднимались к мрачному небу и освещали его багровым светом.

Такие палы здесь, как и на Уссури, производятся для уничтожения прошлогодней сухой травы.

В окрестностях Далай-нора водится интересная птичка, бланжевый чеккан, который, подобно монгольскому жаворонку, передразнивает других птиц и передразнивает очень мило; то он пищит коршуном, то трещит сорокою, то поет жаворонком; иногда даже пытается подражать ржанию лошади. [81]

В горах Сумахада Пржевальский впервые встретил аргали, особый вид дикой козы. Аргали очень красивое животное, в особенности когда оно стоит одиноко на сторожевом посту. После полудня стадо, обыкновенно, ложится отдыхать и высылает сторожа на возвышенность. Так как туземцы плохие охотники, то аргали не напуганы. Они зачастую пасутся вместе с домашним скотом и с ним же ходят на водопой. Выстрел поражает стадо ужасом. Оно со всех ног бросается в противоположную сторону и, немного отбежав, останавливается посмотреть, где опасность. Иногда животные стоят так долго, что охотник опять успеет зарядить ружье. Монголы говорили Пржевальскому, что если повысить какую-нибудь принадлежность одежды, то звери долго будут стоять на месте, рассматривая диковинку. И действительно, Пржевальскому удалось остановить убегавшее стадо, повесив на шомпол, воткнутый в землю, красную рубашку.

Аргали чрезвычайно ловок и крепок. Он прыгает со скалы сажен в 5 и становится прямо на ноги.

Одна из важных задач путешествия, съемка местности, производилась везде с большими затруднениями. Недоверчивые туземцы враждебно смотрели на эти операции, и приходилось постоянно хитрить с ними. В особенности надо было соблюдать осторожность по поводу карт. Все сделанные в течение дня съемки Пржевальский отмечал в записной книжке и уже ночью, в палатке, наносил их на карту.

Проводнику, который был в то же время и шпионом, искусно втирали очки. Для этой цели его познакомили с биноклем, и он, в простоте душевной, не различал его от буссоли. Когда Пржевальский наводил буссоль для производства съемок, проводнику говорили, что он высматривает в бинокль зверей и птиц для охоты.

Кипячение воды для определения абсолютной высоты местности производилось открыто, и монголов уверяли, что это молитвенный обряд русских.

Однажды Пржевальскому удалось прослыть пророком. Он вспомнил, что в конце июля бывает много [82] падающих звезд, и возвестил собравшейся толпе, что сегодня с неба будут летать звезды. Так как пророчество оправдалось, то монголы этой местности стали относиться к Пржевальскому с особенным уважением, и ему удалось, без помехи, делать астрономические наблюдения, необходимые для определения местности.

Пограничные с китайцами монголы — народ очень несимпатичный; они вороваты, пронырливы и корыстолюбивы. Нужно иметь ангельское терпение, чтобы вступать с ними в какую-нибудь сделку. Положим, необходимо купить барана — вещь, кажется, простая. Но если вы пойдете к монголу и сразу предложите вашу цену, хотя бы и хорошую, то из 10 раз девять — не купите животного. Монгол тотчас заподозрит, что его хотят надуть, и откажется от продажи. Необходимо вести дело по общепринятому порядку: сесть рядом с продавцом, пить чай, расспросить о здоровье его скота (первая вежливость) и выслушать длинный рассказ о том, как нынче все худо и как, в особенности, дороги бараны. Затем выходят из юрты, покупатель ощупывает барана, потом возвращаются в юрту и снова пьют чай. В антрактах идут взаимные уверения в дружбе, похвалы животному со стороны хозяина и критика со стороны покупщика. Часа через два торг кончается; продавец спускает пониже рукав халата, покупатель засовывает туда руку и по условному пожатию пальцев устанавливается цена товару. Самая лакомая и ценная часть барана — это курдюк, который у хорошего барана весит от 8 — 12 ф. Китайские князья и вельможи только эту часть и едят. Спросить у человека, сколько весит курдюк его баранов, или у путешественника, на кого он оставил свое стадо — считается верхом любезности.

Монголы очень суеверны и всяких примет у них без числа. В облачную погоду, напр., по их поверьям, ничего нельзя продать, и если монголка соблазнится деньгами и продаст молоко, она просит вынести его из юрты под полою, чтобы небо не видало содеянного преступления. Впрочем, монгольское молоко можно пить [83] только в крайности, так как монголы очень нечистоплотны, вымя коров и посуду никогда не моют. Пржевальский видал не раз, как монгол, привезший молоко на рынок, замазывал крышку и носок кувшина свежим коровьим пометом, чтобы молоко не расплескалось.

Туземцы, как и все азиаты, назойливы и неделикатны. На остановках они врывались в палатку, приставали с расспросами и, под предлогом желания купить что-нибудь, перерывали товар и ничего не покупали. Убедившись, что с этим народом ласковое обращение ни к чему не ведет и. что оно принимается за слабость и трусость, Пржевальский принял начальнический тон, довольно резкий, и нашел, что такой прием гораздо скорее ведет к цели. Иногда, впрочем, и это не помогало. Случалось, что туземцы так враждебно относились к путешественникам, что не хотели показывать им дороги, и экспедиции приходилось плутать наудачу, делая по нескольку десятков верст крюку.

Путешествие по густонаселенной местности было очень неприятно. В деревнях поднималась суматоха, шум, гвалт. Одни лезли на заборы, другие на крыши; собаки с громким лаем бросались на Фауста, собаку Пржевальского; испуганные лошади брыкались, коровы мычали, свиньи визжали, куры с кудахтаньем и хлопаньем крыльев убегали на задворки. Если приходилось останавливаться, чтобы расспросить о дороге, туземцы толпами окружали: путешественников, осматривали, ощупывали, надоедали вопросами, а сами толком ни на что не отвечали.

Глава III.

От хребта Сума-Хада до Инь-шаня. — Желтая река. — Легенда о происхождении Инь-шаня. — Ордос. — Легенды о Чингис-Хане. — Одичалый скот. — Жары.

От хребта Сума-Хада, лежавшего в 318 в. от Калгана, Пржевальский и его спутники быстро прошли до Инь-шаня, который высокою отвесною стеною тянется по [84] берегу Хуан-хэ — Желтой реки. Леса Инь-шаня малорослы и корявы, но зато луга великолепны и вид с вышины удивительный. Желтая река течет под самыми ногами, а далеко за нею виднеются пески и степи Ордоса.

О происхождении Инь-шаня, по местному Муни-ула, туземцы рассказывают следующую легенду. Лет тысячу тому назад в Пекине жил Кутухта, который очень дурно себя вел. Богдыхан велел его арестовать, но Кутухта ушел из-под ареста и отправился в Тибет. Он дошел до Хуан-хэ, но здесь китайцы не согласились перевезти его на другую сторону. Рассвирепев, Кутухта ушел на Алтай и, сорвав огромный кряж, привя-зал его к стременам своей лошади и потащил к Хуан-хэ, чтобы, бросив кряж в реку, затопить всю окрестность. Будда заступился за жителей и приказал Кутухте оставить привезенный кряж на берегу. Кутухта послушался, но перевернул кряж задом наперед, так что северная сторона стала южною и наоборот. Поэтому на Муни-ула лесов больше на южном склоне, тогда как на других горах они растут в большем обилии на северной стороне. Рассказывают еще, что в этих горах есть окаменелый слон и где-то зарыта большая куча ямбового серебра (Лучшее китайское серебро, из которого отливают слитки весом в 50 лан. Лан равняется нашим 7—8 золотникам. 11 лан составляют наш фунт. Десятая часть лана называется цян, 1/10 цяна — фын. Есть еще чохи — мелкая монета из сплава меди с цинком), которая охраняется злыми духами и потому взять этот клад невозможно. Серебро лежит в огромной яме, закрытой чугунною дверью с небольшим отверстием, сквозь которое виден клад. Некоторые смельчаки ухитрялись зимою опускать в яму мясо для того, чтобы к нему примерзли ямбы; но лишь только начинали тянуть за веревку, примерзший слиток тотчас же отпадал и вытащить его из заколдованного места не было никакой возможности.

По выходе из гор путешественники направились к востоку долиною, лежащею между Ин-шанем и левым [85] берегом Хуан-хэ. Эта долина густо населена китайцами и превосходно обработана.

В городке Боуту пришлось вытерпеть Пржевальскому немало неприятностей. Местные власти тотчас же отобрали у него паспорт и понесли показывать мандарину, а тем временем он и его товарищи не знали куда деться от назойливых китайцев, желавших поближе рассмотреть невиданных “ян гуйзов". Наконец, вернулись чиновники и пригласили путешественников к мандарину, причем отобрали оружие. Мандарин, в красном одеянии, ожидал их в дверях фанзы. Переводчик-монгол, увидав такого важного начальника, бросился на колени. Пржевальский же и спутники его раскланялись по-европейски. Пригласив гостей в свою фанзу, мандарин приказал подать чаю и начал обычный допрос и застращиванье. Зная, что в Китае без взяток нельзя ступить ни шагу, Пржевальский подарил мандарину часы и тотчас же получил желаемый пропуск. На возвратном пути от мандарина толпа опять окружила путешественников, не обращая внимания на полицейских, которые своими длинными косами, как плетью, стегали на обе стороны, чтобы очистить путь.

Переезд на другую сторону Желтой реки совершился на плоскодонных баркасах. Борты этих баркасов довольно высоки, а сходней не имеется, так что люди и животные должны шагать через этот барьер. Много было возни с верблюдами. Трусливые животные ни за что не хотели идти в воду, тем более лезть на барку. Человек десять китайцев, вооруженные доской, упирали ее в зад животного и толкали его изо всех сил. Другие китайцы, стоя на баркасе, старались втащить веревками передние ноги верблюда. Верблюд орал во все горло, плевался (признак сильного гнева), но все-таки попадал на баркас. Здесь его тотчас же укладывали и привязывали.

Переправившись через Хуан-хэ, путешественники очутились в Ордосе, обширной территории, лежащей внутри северного изгиба реки. В древние времена Ордос был [86] добычею различных завоевателей, сменявших друг друга. В настоящее же время он признает над собою власть китайцев.

В Ордосе, более чем где-либо, сохраняется память о Чингис-хане. Интересны народные легенды о встрече Чингис-хана с русским и о будущем его воскресении. Однажды Чингис-хан, охотясь в горах Муни-ула, встретился с русским охотником. “Давно ли ты охотишься и много ли убил?" спросил Чингис-хан русского. — Охочусь я уже много лет, а убил только одного волка. — “Как так!" воскликнул завоеватель. “За это время я убил уже несколько сот зверей". — “Но мой волк был особенный", отвечал русский. “Он ежедневно съедал по десяти других животных и, убив его, я сделал больше пользы, нежели ты".— “Если так, то ты молодец", заключил Чингис-хан. “Пойдем в мою юрту, я подарю тебе, что хочешь".

Однажды Чингис-хан, воюя с одним из монгольских князей, увел в плен его жену. Прекрасная невольница сильно тосковала о муже и, улучив удобную минуту, ушла. На берегу Хуан-хэ она насыпала холм и спряталась за ним; но погоня открыла ее и она, не видя средств к спасению, утопилась в Хуан-хэ, которая зовется также Хатун-гол, т. е. барыня-река.

Еще интереснее легенда о будущем воскресении Чингис-хана. Прах его, по словам монголов, лежит под желтым шелковым балдахином посреди кумирни и покоится в двух гробах: одном серебряном, другом — деревянном. Тут же находится и его оружие. Чингис-хан лежит точно спящий, хотя никто из рассказчиков этого не видел. Каждый вечер ему ставят жареного, барана, и к утру он его съедает. Со дня его смерти прошло 650 лет, а до воскресения осталось 350. Умирая, Чингис-хан определил время своего воскресения через тысячу лет после смерти. К этому же времени в Китае воскреснет богатырь, с которым Чингис-хан сразится, победит и выведет свой народ в Халху, коренную родину монголов. [87] На южном берегу Хуан-хэ путешественники встретили одичавший рогатый скот, брошенный монголами при нашествии дунган (Дунгане — окитаившиеся магометане). Удивительно быстро эти отупевшие от продолжительного рабства создания приобрели привычки диких животных. Коровы лежат в кустах, скрываясь от людей, и только ночью выходят на пастбище. Заметив человека или почуяв его по ветру, стадо пускается удирать без оглядки. Молодые животные, родившиеся на воле, отличаются резвостью и ловкостью, незнакомою нашим телятам. Монголы полагают, что такого скота в Ордосе до 2000 голов. Водились тут и одичалые овцы, но теперь они все истреблены волками. Бродят также и одичалые верблюды, но в небольшом числе. Владея скверным оружием, монголы охотиться на этот скот не могут, но Пржевальскому удалось убить двух быков, что обеспечило его продовольствием надолго. Пока сушилось нарезанное на длинные полосы мясо, путешественники занимались ловлею рыбы. В пересохшем рукаве Хуан-хэ уцелели омута, в которых держалось много рыбы и в самое короткое время налавливалось пуда три карпов и сомов. Выбрав лучшие экземпляры, остальную рыбу выпускали на свободу.

Августовские жары сильно утомляли путешественников. Хотя они и вставали с рассветом, но укладка вещей, вьюченье верблюдов, приготовление и питье чаю отнимали часа два времени и приходилось двигаться в путь, когда солнце уже порядочно поднималось на горизонте. Около полудня оно жгло невыносимо; пустыня накалялась как печь, голова болела и кружилась, пот лил градом. Казаки, большие охотники до песен, смолкали и весь караван, люди и животные шли, понуря голову, едва передвигая ноги. Если удавалось набрести на колодец, путники останавливались на отдых. Собрав аргалу (сухой верблюжий помет), разводили огонь и варили чай. После чая занимались собранными по дороге растениями, препарировали птиц, а Пржевальский, если позволяли обстоятельства, [88] работал над картой. Тем временем варился суп из дичи, настрелянной по пути, и часа через два путника с волчьим аппетитом накидывались на обед. С каким нетерпением все ожидали вечера, когда благодетельная прохлада спускалась на землю и можно было свободно вздохнуть. Варили кашу и чай, пригоняли лошадей и верблюдов и, утомленные трудами дня, засыпали богатырским сном.

Глава IV.

Южная часть нагорья Гоби Ала-Шань. — Город Дынь-юан-ин. — Гыген. — Аудиенция у гыгена. — Обратный путь в Пекин.

Под именем Ала-шаня известна южная часть нагорья Гоби, к западу от среднего течения Хуан-хэ. Это дикая беcплодная пустыня, на сотни верст покрытая сыпучими песками. Только по местам виднеется скудная растительность, состоящая из немногих видов уродливых кустарников и нескольких пород трав. Из первых замечательны: саксаул и сульхир. Саксаул растет на голом песке деревом в 10 — 12 футов. Древесина его дряблая и для поделок не годится, но канделяброобразные ветви очень смолисты и отлично горят.

Трава сульхир может быть, без преувеличения, названа даром пустыни. Она также растет на голом песке и ее мелкие семена доставляют вкусную и питательную пищу. Урожай сульхира бывает хорош в дождливое лето; в засуху же он пропадает, и тогда Ала-шаньские монголы голодают круглый год.

Для добывания семян монголы собирают сульхир, обмолачивают его, семена поджаривают и мелют, получая, таким образом, вкусную муку, которую заваривают чаем. Траву скармливают скоту, и он ее очень любит.

14 сентября путешественники прибыли в город Дынь-юан-ин, резиденцию Ала-шаньского князя. За целый переход от города навстречу экспедиции выехали три [89] чиновника, которые спросили путешественников: не миссионеры ли они. Получив отрицательный ответ, чиновники начали, дружески жать им руки и объявили, что миссио- неров князь ни за что не пустит в город. Поближе к городу высланы были другие три чиновника, уже для почета, которые и проводили путешественников в отведенное для них помещение. [90] Дынь-юан-ин лежит в 15 вер. к западу от средней части Ала-шаньских гор и в 80 — от большого китайского города Нин-си в провинции Ган-су. Местный князь владеет Ала-шанем на правах средневекового феодала и состоит в родстве с богдыханом. По происхождению он монгол, но совершенно окитаившийся. Князю было лет за сорок, он был довольно красив, но очень бледен, вследствие курения опиума. Из троих взрослых сыновей его только старший, наследник, носил титул князя. Остальные сыновья — простые дворяне. Второй сын попал в гыгены, т. е. святые (вторая степень после ку-тухты), а младший, Сия, не имел никаких занятий. Титул и имя гыгена, как он сам написал в дневнике Пржевальского, очень трудно выговорить:

“Алаша-ин Цин-ван Хешун-уон Саин Батаргу-локчи Сумэ Ном-он Хан Джамцуванджил".

Гыген был красивый юноша 21 года, с живым пылким характером, но совершенно испорченный поклонением, которое обыкновенно воздают гыгенам верующие.

В то же время молодой принц очень утомлялся ролью святого и искал развлечений. По целым дням он ездил с ватагою лам травить лисиц в окрестностях города и в загородном саду своем постоянно стрелял птиц. Хотя подобное занятие и не подходило к сану гыгена, но подвластные ему ламы не смели и заикнуться об этом. Даже в отлучке бедный гыген не имел покоя. Однажды, охотясь с Пыльцовым, он просил прогнать всех своих поклонников, которые ходили гурьбою и пугали птиц. По случаю дунганского восстания гыген сформировал из лам отряд в 200 человек, вооружил их английскими ружьями, привезенными из Пекина, и посылал против разбойников, которые часто грабили в пределах Ала-шаня.

Сия был очень похож на брата и даже удалее его. Он терпеть не мог ни книг, ни научных занятий и обожал войну, охоту и верховых лошадей. На охоте, которую устроили для гостей оба брата, Сия показал себя таким отличным наездником, что во время скачки за [91] лисицей далеко оставил за собою всех своих спутников.

По монгольскому этикету, к путешественникам прежде всего допущены были младшие сыновья князя; через пять дней наследник и только через восемь дней они могли увидать самого князя, да и то только потому, что они были “настоящие" русские. Надо заметить, что монголы всех европейцев крестят русскими: русский — француз, русский — англичанин, и воображают, что все эти народы подвластны Цаган-хану, т. е. белому Царю. [92] Всему семейству князя пришлось сделать подарки; об этом еще за городом спрашивали выехавшие навстречу чиновники. Пржевальский подарил князю часы, наследнику — бинокль, двум младшим — разные мелочи, в том числе охотничьи принадлежности и порох. Князья, в свою очередь, оказывали путешественникам много внимания: посылали им целые возы арбузов, яблок и груш; однажды прислали целый китайский обед, состоявший из множества кушаний. Ответные подарки были также довольно ценные. Князь прислал пару лошадей, мешок ревеню и голову русского сахару, попавшего сюда из Кяхты. Младшие же, князья, от себя, подарили Пржевальскому — серебряный браслет, а Пыльцову — золотое кольцо. С этими молодыми людьми путешественники часто охотились и проводили у них целые вечера, беседуя иногда до глубокой ночи. Беседа, конечно, велась через переводчика. Молодые князья вели себя совершенно непринужденно; смеялись, шутили и дело доходило иногда до разных игр и гимнастических упражнений. Гыген и Сия с лихорадочным любопытством расспрашивали о Европе, тамошней жизни, людях, машинах, железных дорогах и пр. То, что они слышали, казалось им сказкою и пробуждало сильное желание все это видеть собственными глазами.

Вместе с князьями, а иногда и один, приходил к Пржевальскому лама Сорджи. Этот лама, большой краснобай, рассказывал много интересного. Он сообщил, что у буддистов есть обетованная земля, какой-то сказочный Шамбалынь, в который они все со временем переселятся. Этот Шамбалынь лежит где-то на северном море и в нем очень много золота. Хлеб родится там необыкновенной величины; бедных совсем нет, Со дня предсказания о переселении прошло уже 2050 лет, осталось ждать всего 450 лет.

Есть где-то, по словам Сорджи, счастливый гыген, которому свыше дано право посещать Шамбалынь. Его конь стоит постоянно оседланный и в одну ночь переносит своего господина в обетованную землю и обратно. Этому гыгену и предназначено перевезти буддистов в [93] Шамбалынь; только перед этим предстоит еще много раз возродиться. “Шамбалынь — это остров", прибавил Сорджи, и “там правит королева, после смерти мужа". На замечание Пржевальского, что Англия тоже остров и там тоже правит королева (Виктория, ум. 1902 г.), Сорджи заключил: “Ну, так это и есть Шамбалынь".

Перед аудиенцией у князя лама спросил Пржевальского, как они будут приветствовать его повелителя, по-своему или по-монгольски, упадут на колени. Полу-чив ответ, что приветствовать будут по-европейски, лама стал просить, чтобы хоть один казак преклонил колено, но и в этом ему было отказано.

Свидание происходило в 8 часов вечера в фанзе князя. В красиво убранной приемной горели стеариновые свечи, поставленные в нейзильберских подсвечниках и висело зеркало, приобретенное в Пекине за дорогую цену. Угощенье состояло из фруктов, орехов, пряников и русских паточных леденцов со стихами на билетах.

После обычных приветствий князь сказал, что с тех пор, как существует Ала-шань, в нем не был еще ни один русский и что он сам видит этих иностранцев в первый раз и очень рад их посещению. Потом он начал расспрашивать об обычаях, нововведениях, усовершенствованиях. Он слышал, что для снятия фотографии в аппарат кладут жидкость человеческих глаз. Он уверял, что для этого миссионеры выкалывают глаза китайским детям, почему народ возмутился и умертвил их. Пржевальский раньше еще слышал, что народ, подстрекаемый ламами, недовольными проповедью миссионеров, вырезал 20 французов и трех русских, подвернувшихся случайно. Предлогом к резне послужила басня, которую князь принимал за истину.

Во все время аудиенции младшие князья стояли у дверей и, пользуясь тем, что отец их не видит, все время школьничали: делали знаки, гримасничали и толкали казака и переводчика. [94] Аудиенция продолжалась около часа, и князь, очень любезно простившись с путешественниками, предложил им поохотиться в Ала-шаньских горах. Он дал и провожатых, которым, без сомнения, было поручено наблюдать за иностранцами.

Пржевальский был в полном восторге. В течение двух недель он убил оленя, трех горных баранов и кабаргу, не считая множества птиц, среди которых был замечательный экземпляр ушастого фазана.

От Дынь-юан-ина до озера Куку-нора, предмета стремлений Пржевальского, оставалось всего 600 верст, т. е. 20 дней пути, и тем не менee Николай Михайлович не мог туда идти за недостатком средств. Девятимесячная экспедиция стоила уже 3,300 р., да 12 павших верблюдов можно было оценить в 1000. Несмотря на бережливость даже скупость, у Пржевальского, по приходе в Ала-шань, оставалось менее 100 р. Хороший барыш дали привезенные с собою мелочи: иголки, зеркала, позументы и пр. К сожалению, вещей этих взято было мало, а потому и вырученная сумма оказалась незначительною. С такими деньгами идти дальше было невозможно, приходилось вернуться в Пекин и оттуда, уже с новым запасом, пуститься далее.

Простившись очень сердечно с молодыми князьями и дав им на память свои карточки, Пржевальский и Пыльцов с спутниками покинули Ала-шань 15 октября. До Калгана было 1200 в., которые приходилось делать по нагорной Монголии при морозах и ветрах, столь обыкновенных в этой местности осенью. Вскоре по выходе из Ала-шаня Пыльцов заболел тифом и к довершению всех зол потерялись верблюды. Пришлось остановиться и посвятить несколько дней на поиски, которые ни к чему не привели, так как верблюды оказались украденными. Уцелел один верблюд, больной, но и тот издох, что не помешало китайцам соблазниться его мясом и дать за него 25 снопов хорошего сена. Без этого сена издохла бы и единственная лошадь, для которой ни за какие деньги нельзя было достать продовольствия. [95]

Прикупив еще лошадь, Пржевальский послал казака и монгола в Куку-хото купить верблюдов, и только после прибытия последних экспедиция могла двинуться далее, потеряв, при невольной стоянке, 17 дней.

Как раз накануне Нового года путешественники [96] прибыли в Калган, где были встречены с большим радушием соотечественниками, русскими купцами. По собственному сознанию, Пржевальский, как ребенок, всему радовался и чуть не плакал.

Оставив в Калгане своих спутников, Николай Михайлович поехал в Пекин, чтобы запастись средствами и новым китайским паспортом.

“Десятимесячное путешествие по пустыням Монголии закончено", писал Пржевальский на родину. “Мы обошли огромное пространство от озера Далай-нор до реки Хуан-хэ и далее через Ордос и Ала-шань до северной границы провинции Гань-су — всего более 3500 в."

Глава V.

Возвращение в Калган. — Соглашение с караваном тангутов. — Следы Дунганского восстания. — Город Даджин. — На горах Гань-су. — Домашние яки. — Прибытие в кумирню Чейбсен.

Генерал-майор Влангалли, русский посланник в Пекине, принял Пржевальского с большой предупредительностью и оказал участие и поддержку. Он выхлопотал ему прибавку, часть денег выдал авансом, и Пржевальский мог снарядиться довольно прилично и запастись оружием в достаточном количестве. Кроме того, он купил руб. на 600 разных мелочей, которые надеялся сбыть с барышом в Ала-шане.

Упаковав и отправив в Кяхту коллекции, Пржевальский написал отчет о своем десятимесячном путешествии и стал собираться в путь. Два ненадежных казака были заменены новыми, из которых Дондок Иринчинов, бурят, оставался верным спутником Пржевальского во всех его путешествиях.

Вернувшись в Калган, Пржевальский роздал новоприбывшим казакам оружие и стал упражнять их в практической стрельбе. Китайцы, никогда не видевшие скорострелок, только покачивали головами, глядя на проделки “заморских чертей". Иные рассыпались в похвалах. [97]

Наученный опытом, Пржевальский, на этот раз, снарядился гораздо лучше, чем прежде. Для караула он купил монгольскую собаку Карзу, все время сопровождавшую экспедицию и оказавшую ей много услуг. Только с Фаустом никак не могла ужиться Карза, и вообще замeчено, что европейские собаки никогда не дружатся с монгольскими, как бы долго они ни жили вместе.

Утром 5 марта 1872г. Пржевальский выступил из Калгана с намерением пробраться в Тибет и дойти до Хлассы. Денег у него было всего 174 р. (Дубровин, стр. 147), но он шел вперед смело и не задумываясь.

В конце мая путешественники пришли снова в Дынь-юан-ин и привезли князю и его семье подарки: князю — большой двухсторонний плед и револьвер, наследнику — такой же плед и микроскоп, младшим — по скорострельному пистолету с тысячью патронов. Этими ценными подарками Пржевальский надеялся расположить в свою пользу Ала-шаньских владетелей, от которых вполне зависело его дальнейшее следование на Куку-нор.

Действительность, однако, не оправдала ожиданий. Со стороны князя путешественники далеко не встретили такого радушия, как в предыдущем году. Князь, под предлогом нездоровья, не захотел даже принять их, а через своего наперстника Сорджи всячески старался отклонить от дальнейшего путешествия.

Гыген и Сия продолжали видеться с Пржевальским. Его мундир генерального штаба, привезенный из Пекина, произвел большой эффект. Они рассматривали этот мундир до мельчайших подробностей и окончательно убедились, что Пржевальский очень важный чиновник, доверенное лицо самого Государя. Николай Михайлович не оспаривал этого мнения, так как оно было ему выгодно и с титулом царского чиновника совершил остальное путешествие.

Случайно узнав, что в городе находится караван тангутов (соплеменников тибетцев), которые идут в [98] кумирню Чейбсен, находящуюся в пятидневном расстоя-нии от Куку-нора, Пржевальский очень обрадовался. В этих тангутах он находил надежных проводников до неведомой местности. Обрадовались и тангуты, узнав, что к ним примыкает партия людей хорошо вооруженных. Но князь, почему-то встревоженный этим соглашением, всячески пытался его расстроить, и только после долгих проволочек, настойчивости со стороны Пржевальского и содействия молодых князей путешественникам удалось двинуться в путь.

Везде, по пути, встречались следы дунганского восстания; деревни были разорены, всюду валялись человеческие скелеты, даже в колодцах.

“У меня до сих пор мутит на сердце", пишет Пржевальский, “когда я вспомню, как однажды, напившись чаю из подобного колодца, мы стали поить верблюдов и, вычерпав воду, увидали на дне гнилой труп человека". От Дынь-юан-иня караван шел сперва на юг, а потом повернул на запад, на город Даджин, лежащий в пределах провинции Гань-су. Караванные тангуты сильно надоедали путешественникам своим любопытством и бесконечными расспросами, но приходилось вооружиться терпением и отвечать им; иначе трудно было бы сохранить с ними добрые отношения. Относительно научных работ, съемок и коллекций, возбуждавших подозрительность дикарей, приходилось всячески изворачиваться. О растениях говорили, что они нужны для коллекций, метеорологические наблюдения производились будто бы затем, чтобы узнать погоду. Чрезвычайный эффект произвело предсказание Пржевальского о дожде, сделанное на основании непонятных для дикарей показаний барометра.

Придя в Даджин, путешественники крайне были удивлены приветствием китайских солдат на ломаном русском языке: “здаластуй, како живешь"? Оказалось, что эти солдаты только что пришли из Манчжурии, с берегов Амура. В Даджине нашлась и другая редкость: превосходные булки, печеные на дрожжах. Ни прежде, ни после, таких булок не встречалось, так как китайцы едят [99] пресный хлеб. По слухам искусство печь булки также завезено с Амура.

20 июня экспедиция и караван ушли из Даджина и поднялись на горы Гань-су, где встретили обилие лесов и роскошные луга. Караванным тангутам везде мерещились дунгане, и их опасения разыгрались чрезвычайно смешным эпизодом. Увидав небольшую кучку людей, тангуты приняли их за дунган и, ободренные их малочисленностью, погнались за ними и начали стрелять им вслед. Одного из них удалось поймать, и он оказался китайцем. Решено было казнить пленника по приходе на место, а чтобы он не убежал, его привязали за косу к хвосту верблюда. Когда остановились на отдых, китайца привязали к вьюку и на глазах у него начали точить саблю, которою собирались рубить ему голову. Между ламами шел, тем временем, спор: казнить пленника или миловать. Когда же сварился чай, ламы принялись угощать им китайца, и он пил, как ни в чем не бывало. Кончилось тем, что его помиловали и отпустили на свободу.

В области Гань-су, на берегу реки Тэтунг-гол, путешественники впервые увидели стадо домашних яков и черные палатки тангутов, по типу похожих на цыган.

У кумирни Чертынтон путешественникам, по случаю болезни казака Чабаева, пришлось простоять пять дней, и они принуждены были расстаться с тангутским карава-ном. Богатая растительность окрестных гор возбудила в Пржевальском желание поближе познакомиться с этой местностью, и он решил съездить в кумирню Чейбсен за 70 верст, оставить там лишний багаж и вернуться для исследования гор. В первых числах июля он прибыл в кумирню Чейбсен.

Эта кумирня, куда буддисты ходят на поклонение, расположена на холмистой площади, за рекою. Она состоит из главного храма и множества пристроек. Главный храм квадратной формы, сделан из кирпича; кровля, покатая на обе стороны, крыта золоченою медью. С южной стороны находятся три двери и помост, куда ведут несколько ступенек. Внутри храма, посредине восседает Будда, из [100] золоченой меди, в две сажени вышиною. Перед кумиром постоянно горит лампа и стоят большие томпаковые сосуды с водою, водкою, рисом и ячменною мукою. По трем стенам кумирни, в шкапах, помещается множество мелких божков от 1—2 фт. Bce идолы делаются в городе Долон-норе и развозятся по кумирням. Вокруг здания идет галерея, расписанная грубыми изобра-жениями богов и героев. Здесь фантазии нет конца: змеи, черти, различные страшилища — все это перемешано во всевозможных формах и положениях. На решетке, окружающей галерею, расставлены небольшие железные урны, куда влагаются молитвы, писанные на бумаге. Усердные верующие, не довольствуясь одним изустным чтением молитв, в то же время вертят урны, чтобы вдвойне умилостивить бога.

Оставив всю лишнюю кладь в Чейбсене и навьючив только самые необходимые вещи на мулов и двух лошадей, Пржевальский 10 июля отправился обратно в горы, лежащие по обе стороны среднего течения реки Тэтунг-гола и доселе никем не исследованные.

Благодаря обилию влаги, растительность здесь великолепная. Встречается, между прочим, особый вид березы с красною корою. Летом эта кора отпадает и висит клочьями. Она так тонка, что туземцы употребляют ее для завертывания, как бумагу. Кроме красной рябины, водится еще белая, у которой ягоды — как алебастровые. Из кустарников замечательны: двухсаженный жасмин, сплошь залитой пахучими цветами, шиповник красный и белый; крыжовник с большими желтыми, но кислыми ягодами; жимолость, дающая продолговатые, синие, съедобные ягоды; черная смородина, малина, кизил и облепиха в 15 фт. вышины. Разнообразие видов так велико, что перечислить их нет возможности. Между прочим, здесь растет наша гусиная трава (potentilla anserina), доставляющая съедобный корешок, который отваривают и едят с маслом и рисом. По вкусу это что-то среднее между фасолью и орехами.

На вершине горы Гаджур, в скалистой котловине, [102] лежит небольшое озеро, почитаемое святым. Много тангутов ходит сюда на богомолье. Живущий там гыген рассказывал путешественникам, что однажды он видел, как из глубины озера поднялась сивая корова и, поплавав на поверхности, снова опустилась в глубину. С тех пор озеро стало пользоваться еще большим почетом.

В течение месячной экскурсии в горы к Пржевальскому несколько раз присылали гонцов из Чейбсена с просьбою поскорей вернуться, чтобы защитить население от набегов дунган. И действительно, только что экспедиция вернулась в Чейбсен, дунгане исчезли, как будто их и не было (Восстание магометанского племени дунган охватило в начале шестидесятых годов прошлого столетия все западные владения Китая. Если бы инсургенты действовали умело, они могли бы наделать много вреда китайцам.

За три года до прихода Пржевальского несколько тысяч дунган осадили кумирню Чейбсен и принялись ломать стену ломами. Когда приходило время пить чай, они преспокойно оставляли осаду и удалялись в свой лагерь, а тем временем осажденные успевали поправить повреждения и сходить за водой, находящейся в ручье вне ограды. Так осада и кончилась ничем).

По стране уже успели разнестись слухи об искусстве русских в стрельбе. Туземцы говорили друг другу: “с этими людьми не страшны и разбойники. Вот мы и с двумя тысячами человек запираемся в кумирне, а они, четверо, стоят в поле и никто не смеет их тронуть. Подумайте сами, разве простые люди могут это сделать. Нет, русские наперед все знают и их начальник непременно великий колдун или великий святой".

Только благодаря такой репутации можно было достать проводников-монголов, которые все ужасные трусы. Перед отправлением на Куку-нор эти проводники ни за что не хотели двинуться в путь, пока Пржевальский не погадает, в какой день лучше выступить. Николай Михайлович ухватился за этот случай, чтобы определить широту Чейбсена. Монголы смотрели на его операции с вытаращенными глазами, и, когда он объявил им, что надо [103] подождать, они стали гадать по-своему, и также вышло, что не следует торопиться. Такая проволочка была на руку Пржевальскому, которому нужно было время, чтобы отправить свои коллекции в Чертынтон, как место более безопасное от дунган. 23 сентября путешественники с проводниками, наконец, двинулись в путь.

Приходилось идти по горным тропинкам, занятым дунганами, со стороны которых путешественники два раза подверглись нападению, но, благодаря храбрости, а главное превосходному европейскому оружию, разбойники были напуганы и обращены в бегство. Наконец, 12 октября экспедиция дошла до Куку-нора, на берегу которого и разбила свои палатки.

“Мечта моей жизни исполнилась", писал Пржевальский. “То, о чем недавно только мечталось, теперь превратилось уже в осуществленный факт! Правда, такой успех был [104] куплен ценою многих тяжких испытаний, но теперь все пережитые невзгоды были забыты, и в полном восторге стояли мы с товарищем на берегу великого озера, любуясь на его чудные, темно-голубые волны".

Глава VI.

Тангуты. — Их жизнь и обычаи. — Озеро Куку-нор. — Легенда об этом озере. — Дикие ослы. — Отношение жителей к Пржевальскому. — Встреча с китайским послом. — Голубая река.

Одноплеменные тибетцам тангуты занимают гористую область Гань-су, Куку-нор, восточную часть Цайдама и бассейн верхнего течения Хуан-хэ, распространяясь к югу до Голубой реки. По своему наружному виду тангуты резко отличаются от китайцев и монголов и, как уже сказано, напоминают цыган. Они высоки, широкоплечи; волосы, борода и усы у них черные; глаза тоже черные и не косо прорезанные, нос прямой, иногда орлиный, иногда вздернутый, лицо продолговатое, смуглое, скулы мало выдающиеся. Мужчины бреют голову, оставляя одну косу, женщины волос не бреют, но разделяют пробором и заплетают в бесчисленное множество косичек, вплетая в них ленты, бусы и другие украшения. Кроме того, женщины румянятся китайскими румянами, а летом соком земляники.

Одежда мужчин и женщин почти одинакова. Халат до колен из синей китайской дабы, сукна или овчины, сапоги, а на голове — широкополая войлочная шляпа. Во всякое время года правый рукав непременно спущен, так что рука и часть груди с этой стороны голые; белья не полагается. Щеголи делают на халатах оторочку из барсовой шкуры и носят в левом ухе серьгу. Женщины спускают на спину широкое полотенце, отделанное раковинами, и носят бусы.

Живут тангуты в черных палатках, сделанных из редкой, как сито, ткани, вытканной из шерсти яков. В местностях, богатых лесом, строят бревенчатые избы самого примитивного устройства. [106]

Домашний скот тангутов — яки и бараны. Владетели стад в несколько тысяч голов — не редкость. Но и эти богачи, по образу жизни, ничем не отличаются от своих бедных собратий.

Характерным животным тангутской земли является длинношерстый як. Это животное требует сочных пастбищ с обилием воды, так как оно любит купаться и хорошо плавает. Переплыть быструю реку, ради собственного удовольствия, ему нипочем. Ростом як с нашего быка, цветом черный, иногда с белыми пятнами. Несмотря на вековое рабство, як сохранил достаточно буйный нрав. Движения его быстры и ловки. В раздраженном состоянии он опасен для человека. Как домашнее животное, як в высшей степени полезен: он не только доставляет шерсть, превосходное молоко и мясо, но употребляется и для перевозки тяжестей. Правда, нужно большое искусство и терпение, чтобы завьючить яка, но зато он, с кладью в 5—6 пд., отлично идет по высоким и крутым горам и по самым опасным тропинкам. Верность и твердость его шага изумительны. Як лепится по таким карнизам, где едва бы мог пробраться дикий козел или баран. Молоко яков превосходного вкуса и густо как сливки, масло желтого цвета и по качеству гораздо выше коровьего. Тангуты ездят на яках даже верхом. Сквозь ноздри животного продевается толстое деревянное кольцо, за которое привязана веревка, заменяющая узду.

Окружность озера Куку-нор равняется 300—350 верстам, хотя эта цифра гадательна. Туземцы говорили, что нужно две недели для обхода его пешком и 7 — 8 дней для объезда на лошади. Берега извилисты, вода солона и негодна для питья. В западной части озера, верстах в 20 от берега, лежит скалистый остров, на котором построена кумирня и живут десять лам.

По преданию, это озеро находилось прежде в Тибете, на том месте, где стоит теперь Хласса, и попало сюда следующим образом: во времена очень отдаленные один из тибетских царей вздумал построить храм Будде. Несколько тысяч людей трудились целый год, и вдруг [107] храм, почти уже достроенный, провалился. Так повторилось три раза. Испуганный царь обратился к одному из гыгенов для разъяснения причины такого явления. Гыген объявил, что причина известна только одному отшельнику, местопребывания которого никто не знал. Искали, искали и, наконец, нашли седого старика, который объявил, что храмы рушатся потому, что под этой местностью находится подземное озеро. Разгневанный болтливостью отшельника, Будда излил свой гнев на него и на всю страну. Он перенес подземное озеро из Тибета и затопил всю окрестность. Много погибло людей и скота, но погибло бы и больше, если бы Будда не сжалился и не повелел [108] огромной птице принести утес и заткнуть им отверстие, из которого вода лилась неудержимо. Эта скала и есть тот остров, на котором стоит кумирня.

В куку-норских степях водится дикий осел или хулан, по-монгольски джан. Он походит на мула, но красивее его. Цвет шерсти его на спине светло-коричневый, на животе чисто белый. Хуланы ходят стадами в 10—15, а иногда и в 50 голов. Зрение и чутье у них превосходны, а потому убить их весьма трудно. Хулан очень крепок и с перебитой ногой бежит очень долго.

Слухи о необыкновенном могуществе Пржевальского опередили его и успели уже достигнуть Куку-нора. Говорили, что появилось четверо каких-то невиданных людей и между ними один великий святой, который идет в Хлассу, чтобы познакомиться с великим святым востока. В особенности возросла слава Пржевальского, когда узнали, что он бесстрашно проходит по местностям, занятым разбойниками, куда в то же время не решался проникнуть посланник, везший подарки богдыхану, хотя его сопровождал большой конвой. Наибольшим уважением проникались те, которые видели действие европейских ружей. Рассказы о могуществе русского святого переходили из уст в уста и достигали таких размеров, что целые толпы монголов и тангутов приходили поклониться не только путешественникам, но и их ружьям, а местные князья несколько раз привозили к Пржевальскому своих детей, прося его наложить на них руки и этим знамением благословить на всю жизнь. В одном месте, при проезде путешественников, толпа человек в 200 стала на колени по обеим сторонам дороги и молилась на них. Множество народу приходило погадать не только о предстоящей судьбе, но и о домашних делах: о пропавшей скотине, об украденной трубке и о тому подобном.

Обаяние Пржевальского было настолько велико, что харатангуты, постоянно разбойничавшие на Куку-норе, не только не решались напасть на его караван, но даже переставали грабить в тех местах, где он проходил. Монгольские князья не раз являлись с просьбою защитить их от [109] разбойников и приказать последним возвратить награбленный скот. Уходя в Тибет, путешественники оставили в Цайдамe мешок с дзамбою, и местный князь, принимая его на хранение, говорил, что он будет стеречь его [110] от грабителей. Действительно, когда, спустя три месяца, путешественники возвратились к тому же князю, он подарил им двух баранов в благодарность за то, что в течение этого времени в его округе не показывался ни один грабитель из боязни украсть что-либо, принадлежащее русским. Монголы тщательно подбирали всякий хлам, выброшенный русскими, и в особенности листки старых книг, которые они собирались показывать, как охранные грамоты, полученные от русских.

Нелепейшим рассказам о всемогуществе русского святого не было конца. Говорили, что в случае нападения ему стоит сказать слово, и тысячи солдат являются мгновенно, чтобы сражаться за него. Уверяли, что он может нагонять бурю и снег, напустить болезни на людей и скот и т. д.

Отправляясь в экспедицию, Пржевальский захватил с собою инструмент доктора Бауншейдта, состоящий из пучка иголок, делавших посредством пружины уколы на коже, смазываемые каким-то маслом. Впоследствии он убедился, что это лечение — шарлатанство, но на азиатских дикарей такая машинка производила большое впечатление. На обратном пути Пржевальский подарил эту штучку одному монгольскому князю, который сейчас же начал упражняться, делая операции кровопускания своим совершенно здоровым подданным.

На Куку-норе путешественники познакомились с тем самым посланником, который вез подарки от Далай-ламы богдыхану. Он оказался человеком очень любезным, предлагал свои услуги в Хлассе и уверял, что Далай-лама очень будет рад видеть русских и окажет им самый радушный прием. С грустью слушал Пржевальский эти сладкие речи, страшно сожалея, что не может воспользоваться предлагаемыми услугами. Будь у него 1,000 лан, а не сто, — и может быть его заветная мечта стала бы действительностью.

Перевалив через невысокий кряж, составляющий отрог южно-куку-норского хребта, Пржевальский вступил в Цайдамские равнины, где, после непродолжительного отдыха, [111] нанял проводников и отправился за хребет Бурхан-будда.

Равнины Цайдама ограничены с севера куку-норскими горами, с юга тибетским хребтом Бурхан-будда. На западе же Цайдамские равнины уходят безграничною гладью за горизонт и тянутся до самого озера Лоб-нора. Эти равнины, бывшие вероятно дном огромного озера, представляют сплошное болото, дно которого до того пропитано солью, что эта соль местами лежит толстою корою наподобие льда.

Два с половиною месяца (в 23 ноября 1872 года по 10 февраля 1873 г.), проведенные в пустынях северного Тибета, были одним из самых трудных периодов экс-педиции. Приходилось бороться с морозами, непогодами и пыльными бурями, составляющими характерную черту тибетской зимы. Такие бури начинаются обыкновенно легким ветром, который постепенно усиливается и, наконец, достигает страшной напряженности. Небо начинает ceреть от поднятой вверх пыли, солнце заволакивается и наступает такая тьма, что среди дня нельзя даже отличить очертания гор. Пыль, песок и мелкие камешки крутятся в воздухе, точно снег во время метели. Пыль залепляет глаза, а верблюды, отпущенные на покормку, несмотря на голод, возвращаются и ложатся.

Замечательно, что как бы ни сильна была буря, но к закату солнца она вдруг стихает, точно под влиянием сверхъестественной силы. В это время вся атмосфера кажется окрашенною в желтый цвет.

10 января экспедиция дошла до Голубой реки (Ян-цзы-цзян), далее которой на этот раз Пржевальский не проникал во внутрь Азии.

“Здесь почти на каждом шагу", писал Николай Михайлович, “попадаются огромные стада яков, диких ослов, антилоп и горных баранов. В день можно убить 10, даже 20 крупных животных; но мы убили всего 76 зверей, потому что били их для шкуры или для еды, а не для счета. Притом же никогда не преследовали раненых, а брали только убитых наповал. Да и из этих мы брали [112] мясо только на один день, так как здесь можно, когда угодно, убить какого угодно зверя. Таким образом, убив буйвола весом пудов в 40, мы брали из него фунтов 15 мяса или иногда один язык да почки, а остальное бросали".

Глава VII.

Обратный путь. — Грифы. — Исследование Ала-шаньских гор. — Экспедиция в опасности от наводнения. — Переход по пескам Гоби. — Прибытие в Ургу и Кяхту.

Странствование по Тибетской пустыне совершенно истомило верблюдов; трое пало, а остальные едва волочили ноги. В кармане у Пржевальского оставалось всего 10 р., и он решился с добытыми результатами идти обратно на Куку-нор, Гань-су и Ала-шань.

Тяжело было возвращаться назад, не достигнув цели, которая была так близка: до Хлассы оставалось всего 27 дней пути.

В первой трети февраля путешественники дошли до равнин Цайдама, где застали уже весну, а 15 апреля прибыли в Чейбсен.

Пржевальский воспользовался пребыванием в горах Гань-су, чтобы убить для коллекции снежного грифа. Эта мощная птица, нечто среднее между орлом и коршуном, имеет в размахе крыльев почти 10 фт. Она одарена поразительно зорким глазом и может различить до мелочей все, что делается на земле. Вот видит гриф, что стая воронов или коршунов копошится внизу в долине, возле падали. Гриф подтягивает крылья и словно камень падает из облаков на землю. Быстрота такого падения страшная, даже слышен особый шум. Но птица очень ловко рассчитывает свои движения; немного не долетая до земли, гриф распускает могучие крылья и тихо садится к падали. Другие грифы, носящиеся в облаках, заметив маневр товарища, уже знают в чем дело и, подобно ему, камнем падают на землю.

Bcкopе возле трупа собираются десятки огромных птиц [113] и начинаются ссоры из-за добычи. Грифы распускают крылья и с угрожающим видом наступают друг на друга, но дело редко доходит до серьезной драки. Наевшись, грифы отходят в сторону и смотрят на пир вновь прибывающих собратов.

Коршуны, вороны, сороки не смеют подступиться к лакомой поживе и, сидя по сторонам, с нетерпением ждут, пока наедятся и улетят великаны.

Охотники приманивают снежного грифа на падаль. Сидя в засаде, охотник видит, как слетаются мелкие хищники: коршуны, вороны, сороки. Долго они кружатся над падалью, не решаясь усесться, но вот какая-нибудь смелая сорока урвет кусочек и сама, испугавшись своей храбрости, поспешно улетает прочь. Ободренные примером, хищники опускаются один за другим и вскоре усаживаются на падаль. Начинается шум, драка, писк. Но вот раздается дребезжащий шум, и показывается гриф. Облетев несколько раз вокруг приманки, он садится на ближайшую скалу. Проходит добрый час; гриф сидит на скале, как статуя. Лихорадочная дрожь овладевает охотником; он боится пошевельнуться, чтобы не спугнуть осторожной птицы. Наконец, гриф слетает к приманке, и вся вороватая мелочь разлетается в стороны. Гриф идет переваливаясь, а иногда в припрыжку и, добравшись до добычи, начинает рвать куски и жадно глотать их. Тут-то ему и капут. Гремит выстрел, и птица падает мертвою.

Монголы рассказывали Пржевальскому, что в провинции [114] Гань-су водится будто бы человек-зверь, по местному — хун-гурёсу. Рассказчики уверяли, что это животное ходит на двух ногах. имеет лицо человечье, а тело покрытое густою черною шерстью; лапы зверя вооружены огромными когтями и он обладает такою силой, что в той местности, где он появляется, жители спешат поскорей убраться прочь. Пржевальский обещал хорошую награду тому, кто укажет ему этого зверя, и, наконец, ему сообщили, что шкура чудовища находится в одной из кумирен. Каково же было разочарование Николая Михайловича, когда он, нарочно съездив в указанную кумирню, нашел шкуру обыкновенного медведя.

В конце мая путешественники отправились из Гань-су в Ала-шань, и так как проводников нанять было не на что, то они заблудились и значительно уклонились к востоку. Такое уклонение в безводной местности могло быть очень пагубно. По счастью, Пржевальский, поднявшись на возвышенность, узнал настоящий путь и возвратился на него. В Дынь-юан-ине ни князя, ни сыновей его не оказалось: они уехали в Пекин. Зато путешественников ожидали письма из России, газеты и деньги. Легко себе представить, как они обрадовались, не имея, в течение целого года, никаких известий с родины.

Из Ала-шаня Пржевальский намеревался возвратиться в Ургу, но предварительно хотел отдохнуть и подробнее исследовать Ала-шаньские горы. Два с половиною месяца, проведенные в горах, ознаменовались таким наводнением, какого до сих пор не видывали путешественники.

Утром, 1 июля, вершины гор начали окутываться облаками. К полудню небо прояснилось и можно было ждать хорошей погоды; как вдруг, часа в три, облака стали садиться на горы и хлынул дождь, как из ведра. Палатка насквозь промокла; пришлось отводить воду нарочно вырытыми канавками. Целый час длился проливной дождь. Огромная масса падавшей воды не могла впитаться почвою или удержаться на крутых склонах гор, и вскоре, со всех ложбин, боковых ущелий и даже отвесных скал [115] потекли ручьи, которые, соединившись на дне главного ущелья, гдe именно и стояли путешественники, образовали поток, несшийся вниз с ревом и страшною быстротою. Глухой шум еще издали возвестил приближение потока, разрастающегося с каждой минутой. Мигом глубокое дно ущелья наполнилось мутной водой, бурно стремившейся по крутому скату. Огромные камни и целые груды обломков неслись потоком, который с такою силою бил в боковые скалы, что земля дрожала как бы от вулканических ударов. Среди страшного рева воды слышно было, как сталкивались между собою и ударялись в боковые ограды каменные глыбы. Из менee твердых берегов и с верхних частей ущелья вода тащила целые груды мелких камней и громадными массами бросала их то на одну, то на другую сторону своего ложа. Лес, росший по ущелью, исчез; всe деревья были выворочены с корнем, переломаны и перетерты в мелкие кусочки.

Между тем, проливной дождь не унимался и сила бушевавшей реки с каждою минутою возрастала. Вскорe глубокое дно ущелья было завалено камнями, грязью и обломками лeca, вода выступила из своего русла и понеслась по незатопленным еще местам. Не далее трех сажен от палатки Пржевальского бушевал поток. Еще лишний фут прибылой воды — чучела, коллекции, труды всей экспедиции пропали бы безвозвратно. Беда казалась такою неизбежною, что, по словам Пржевальского, на него напал столбняк. Он смотрел и не верил, с какою-то тупою покорностью ожидая катастрофы. По счастью, впереди палатки находился обрыв, в который волны начали швырять камни и вскорe нанесли их такую груду, что она удержала дальнейший напор воды. К вечеру дождь уменьшился, поток стал быстро ослабевать и утром следующего дня только маленький ручеек струился там, гдe наканунe бушевала целая река. Ясное солнце осветило картину разрушения, которое до того сильно изменило прежний вид ущелья, что его узнать было нельзя. Поток унесся в пески и затерялся там.

Послe такой катастрофы экспедиция поспешила оставить [116] горы, вернулась в г. Дынь-юан-ин, переснарядила свой караван и 14 июля двинулась срединою Гоби на Ургу. Путь этот лежал через самую дикую часть Гоби и не был еще пройден ни одним европейцем. На протяжении 1,000 верст не было ни одного ручья, ни одного озерка, а иногда на 50—60 верст не встречалось и колодца. Путешественники сильно страдали от жаров, доходивших до 45° в тени и не падавших ниже 23, даже ночью. Когда дул ветер, то было еще хуже, так как он только колыхал раскаленные слои воздуха, не принося никакой прохлады. Сухость воздуха была так велика, что если случалось над степью заблудиться дождевому облачку, то капли дождя не достигали до земли, а, встретив раскаленные слои воздуха, снова превращались в пар. Грозы случались редко; рос совсем не было.

На пути Пржевальского постигло большое горе: он потерял своего Фауста. В один из переходов по безводной степи, когда в течение 9 часов нельзя было найти воды, бедная собака истомилась и издохла. Монгольская собака, как более привычная к местным невзгодам, уцелела.

Голые пески Гоби чередуются с пространствами, усыпанными галькою, и эти места представляют довольно любопытное явление. Лишь только пройдет порядочный дождь, как под влиянием палящих лучей солнца дремавшие ростки травы начинают быстро пробуждаться, и в короткое время дикая пустыня украшается цветущими оазисами. Тогда приходят сюда антилопы и дикие козы; монгольский жаворонок запоет свою звонкую песню, прикочуют монголы со стадами, и счастливый уголок закипит жизнью среди мертвечины. Но не надолго развертывается здесь жизнь. Жгучее солнце испарит мало-по-малу влагу, напоившую землю, пожелтеет трава, укочуют монголы, уйдут антилопы и пустыня останется по-прежнему безмолвна, как могила.

Тяжелы и безотрадны переходы по этой местности; между тем, здесь, как нарочно, являются миражи, которые еще больше тревожат измученную душу путника. Сплошь [117] и рядом представляется волнующаяся поверхность воды и представляется до того ясно, что в ней отражаются соседние скалы.

Не одним людям тяжелы монгольские пустыни. Множество перелетных птиц гибнет от безводия и бескормицы. Случалось, что обессиленные пташки залетали в палатку Пржевальского и давали ловить себя руками. Многие валялись на пути мертвыми.

Чем ближе к Урге, тем заметнее изменяется характер Гоби, которая мало-по-малу превращается в роскошную степь. Особенно хороша она у подошвы хребта Гангын-дабан, за которым лежит богато орошенная часть сев. Монголии и за нею бассейн Байкала.

Конец августа ознаменовался крутым переходом от жаров к холоду. Еще 27-го термометр показывал 26° в тени, а на другой день, при сильном северо-западном ветре, шла снежная крупа и термометр опустился до точки замерзания.

На протяжении целых 1,300 верст путешественники не видали ни реки, ни озера. С какою радостью приветствовали они реку Полу. 5 сентября экспедиция прибыла в Ургу, где встретила самый радушный прием.

“Не берусь описать", говорит Николай Михайлович, “впечатление той минуты, когда мы впервые услышали родную речь, увидели родные лица и попали в европейскую обстановку. Нам, уже отвыкшим от европейской жизни, сначала все казалось странным, начиная от вилки и тарелки до мебели, зеркал и пр. Сумма новых впечатлений была так велика и так сильно действовала на нас, что мы в этот день очень мало ели и почти не спали целую ночь. Помывшись на другой день в бане, в которой не были почти два года, мы до того ослабели, что едва держались на ногах. Только дня через два мы начали приходить в себя, спокойно спать и есть с волчьим аппетитом".

Результаты, добытые экспедицией, были громадны. В течение почти трех лет (с 17 ноября 1870 г. по 19 сентября 1873 г.) пройдено было 11,000 верст, причем 5,300 верст [118] сняты, глазомерно, бусолью. Собрано 238 видов птиц, в, количестве 1,000 экземпляров, 42 вида млекопитающих в. числе 130 шкур; кроме того, множество видов растений, рыб и пресмыкающихся.

Отдохнув неделю в Урге, путешественники двинулись, в Кяхту, а оттуда в Иркутск, куда Николай Михайлович прибыл 9 октября.
Нажмите, чтобы раскрыть...

Ровинский

...можно подумать, что монгол вообще жестов нравом. Наоборот: он боится кровопролития; в Монголии почти не слышны убийства и даже другого рода насилия очень редки. Отчасти причина этого заключается в их трусости; но вообще монголы не сварливы и не скоры на драку, как китайцы; у них редко встретите жестокое обращение родителей с детьми или мужа с женою; животное он любит и жалеет, но при случае безжалостно заставляет терпеть, потому что и сам терпит;

...
Урга лежит почти под 48° с. ш., в 300 верстах в югу от Кяхты и составляет главный город северной Монголии, иначе называемой Халха и состоящей из четырех ханств, или княжеств. Они находятся в вассальной зависимости от пекинского двора, т.-е. не платят ему никакой дани и управляются своими собственными князьями и другими родовыми начальниками на основании особенного уложения, и только эти родовые начальники их, или князья различных степеней, получают от китайского правительства известное жалованье, за получением которого каждогодно ездят в Пекин, причем представляют императору различные подарки в знак своего верноподданничества. Поездки такого рода со всеми сопряженными с ними расходами не легко ложатся на все монгольское население. Однажды нашему каравану понадобилось купить несколько верблюдов в Керэлюне (гор. в восточной части Халхи), и этого невозможно было сделать, потому что лучший скот был отобран для подарков их князем, бэйсом, незадолго перед [225] нами отправившимся в Пекин для поздравления богдыхана с новым годом и за получением жалованья. Монголы, конечно, не имеют права, помимо китайского правительства, входить ни в какие международные отношения, но во внутренния дела оно прямо не вмешивается и только наблюдает за исполнением законов через монгольских же чиновников; а в главных городах имеет своих высших чиновников, амбаней, из маньчжур, обязанность которых следить на политическими делами и главным образом за монгольскими ханами и их отношениями к России.

Совсем в ином положении, в полной прямой зависимости от пекинского двора и его чиновников из маньчжур — находятся живущие на юге монголы-чахары, также как солоны, баргу, дахуры и другие народцы, живущие в северо-восточном углу Монголии, между Маньчжуриею и Сибирью.

Четыре халхасские княжества расположены по над сибирской границей в следующем порядке от запада к востоку: сначала против енисейской границы идут владения Саин-ноина, затем против Иркутской губернии — Тушету-хана, и с Забайкальем граничат земли Цецен-хана, а четвертое Дзасакту-ханаг не прикасаясь в сибирской границе, идет к югу от упомянутых трех.

Мы не скажем ничего ни о пространстве этих ханств, ни о числе жителей, потому что для этого нет никаких точных данных; заметим только, что если считают пространство всей Монголии более 60,000 кв. миль с 3,000,000 жителей, то эта часть есть самая обширная по пространству, но наименее населенная, и тут население больше всего собирается по окраинам, самая же середина пустынна, вследствие неприютности страны и отдаленности от других более промышленных народов.

Урга находится собственно во владениях Тушету-хана; по отношению к остальным ханствам она довольно центральна, но особенное значение придает ей географическое положение. От нее в востоку и к западу берут начало реки, принадлежащие двум обширнейшим бассейнам — Енисея и Амура. Если главный склон этой местности тот же, что в Сибири, т.-е. северный, то обилие рек и долин среди гор со всевозможными направлениями придает ей разнообразный характер и дает возможность выбора места. Горы, наполняющие это пространство, большею частию пологие и невысокие, разделены широкими долинами, представляющими иногда вид обширных [226] равнин; северные склоны их покрыты лесом, на юг стелятся травяные степи; посредине протекают большие реки: Тола, Орхон, Иро, Баин-гол и др., текущие в Селенгу, обильные рыбой, и разливами утучняющие отлогие береговые пространства. При этом множество маленьких долин с речушками и ключами, защищенных от суровых ветров, дает приют на зиму. Здесь, в уютных уголках, в полугорьях размещаются кочевники кучками от 10 до 12 юрт со стадами крупного и мелкого домашнего скота, который целую зиму бродит здесь по густым, высоким ветошам (Оставшаяся от лета, нескормленная скотом трава), не нуждаясь ни в сене, ни в пригоне. Выдаются такие местечки, что целую зиму почти не бывает снега, и так тепло, что в феврале можно ходить по двору без шубы, и совершенно забываешь близость Сибири. Кое-где встречаются здесь полосы вспаханной земли, и не может быть сомнения, что здесь никак не меньше задатков для развития земледелия, чем у нас в Забайкалье или в южной части Иркутской губернии.

Совсем другое представляет местность в югу от Урги. Тут вы уже расстаетесь с горами и реками, и вступаете в степь ровную, однообразную, с тощею растительностию и скудным орошением. Соленые озера и жалкие ключи — вот и все, да и те постоянно высыхают или иссякают, уходя в землю. Этот недостаток воды на поверхности вознаграждается тем, что везде почти на незначительной глубине можно вырыть колодезь. Далее в востоку местность несколько живее: она разнообразится увалами и холмами, между которыми пробиваются наверх даже небольшие речки, текущие иногда верст на 50 и больше и, в конце-концов, все-таки уходящие в землю; и там тоже собирается население в кучку, но таких мест очень немного, и за то там же есть целые огромные полосы, где все пространство усеяно скалами гранита и лавы, которые издали кажутся городками или собраниями юрт, а вблизи вы увидите везде один камень в глыбах и валунах, и между ними трава идет не сплошным ковром, а пробивается пучками: мрачный, унылый вид придает этот везде сереющий камень и без того невеселой однообразием своим местности.

Добавьте в этому значительную высоту этой обширной плоскости, ее беззащитность от ветра, откуда бы он ни подул, что делает ее открытым полем для бушеванья вьюг и мятелей, и наконец по всему ее протяжению с запада на восток [227] пересыпь из переносного песка, шириною во сто верст, и вам во всей наготе представится неприятность и неприглядность такой местности.

Понятно после этого, что вся жизнь Монголии сосредоточивается на ее окраинах, с одной стороны ближе к Китаю, с другой — к России. Кроме Урги, почти на той же параллели поместились Улясутай на з. и Керэлюн на в., но Урга остается самым важным пунктом. Когда мы шли с караваном (Бутина и Першина, в 1872 г) из Калгана прямо на нерчинскую границу, нам привелось дней 10 идти без дороги, и в то же время нам привелось пересечь несколько поперечных дорог, которые все вели в Ургу или Богдокурэ, как ее называют монголы в самых отдаленных местах. Некоторые из этих дорог идут от границ Маньчжурии и от различных проходов в китайской стене, тогда как к Кэрелюну, лежащему в восточной части, по которой мы и шли, попалась настоящая дорога только на два дня.

Такое значение, однако, Урга приобрела не в слишком давнее время; когда именно — мы не можем сказать, но, кажется, с того времени, как русские заняли Сибирь; то же можно сказать и о Кэрелюне, который в конце XVIИ столетия, как город, вовсе еще не существовал.

Кроме географического положения, ей помогли, конечно, и ее отношения к России. До занятия Сибири русскими, сношения монголов с ее туземцами другой расы ограничивались обменом мехов на китайские произведения, которых не было еще в изобилии и в Монголии; поэтому торговли, можно сказать, не было никакой. Русские же явились с своими мануфактурными товарами, с свинцом и порохом, кораллами, бусами и различными безделушками, служащими для украшения в мужском и женском костюме, с металлическими изделиями и т. д. Это больше привлекло сюда и китайцев, которым открылась возможность приобретать пушнину гуртом, а не собирать по улусам и юртам, сбывать свои произведения, между которыми впоследствии занял такую важную роль чай, и, кроме пушнины, приобретать от русских некоторые из мануфактурных товаров, а потом благородные металлы и главным образом серебро.

Торговое значение Урги обратило на нее внимание лам: она делается религиозным центром, местопребыванием одного из кутухт, после тибетского далай-ламы высших представителей [228] Будды на земле; а затем она делается и центром правительственным.

Назвавши Ургу городом, я должен, однако, сделать в этому оговорку. Городов в смысле европейском и даже в смысле китайском у монголов нет. Их города не что иное, как скопление народа, преимущественно лам, вокруг дацанов, или монастырей, и носят название курэ. Во всей Монголии вы не найдете ни одного города, в котором не было бы большого дацана и не преобладало бы ламское население. К дацану с его ламским населением приселяются простые монголы, предлагая ему свои услуги и получая на то какое-нибудь вознаграждение, иногда состоящее в одном скудном пропитании. Тут же непременно пристроятся китайские торговцы. Они живут или временно, наездом, — тогда разбивают всякий раз майхан или палатку; или постоянно, с отлучками в Китай за товаром, — тогда устроивают домы, где есть лес, деревянные, а где леса нет, из камня и из глины, мазанки; иногда живут в войлочных юртах, а для склада товаров устроивают амбарчики. При особенно выгодном торговом положении места, китайцы селятся целыми торговыми слободами или городками, которые и называются майма-чен. Если местность имеет важность политическую, то тут же тогда сосредоточивается и правительство, и тогда оно называется урго; слово это, впрочем, весьма редко услышите, потому что в каждом городе на первом плане его религиозное значение. Самые важные пункты в торговом и политическом отношениях стараются иметь своего кутухту, и тогда уже окончательно определяется роль города. Тогда в нему собираются по временам массы народа с дарами и вкладами, в нем скопляются огромные богатства, он приобретает нечто в роде крепостных, которые платят ему дань, стерегут его стада и исполняют различные повинности.

Таков характер ламского буддизма, что всякий, исповедующий его и желающий сделаться буддистом вполне, должен быть ламой; это высший идеал, в которому должен стремиться каждый монгол; поэтому и монгольские князья добивались чести попасть на высший религиозный пост; но тогда они являлись слишком сильными соперниками власти китайского правительства, вследствие чего правительство постаралось преградить им этот путь.

...
Единственное всесильное лицо в Монголии — кутухта, который может соединить князей и за которым пойдет весь народ. Поэтому китайское правительство обращает особенное внимание на него, и — главное, постаралось регулировать его выбор в смысле выгодном для себя.

Когда кутухта умирает, то душа его тотчас же переселяется в другого человека, именно в младенца, родившегося в тот самый момент, когда кутухта испустил последний вздох. Определить момент последнего вздоха и сообразно с тем отыскать новорожденного — все это зависит от лам, которые и пользуются этим для своих выгод. Но правительством определено, что кутухта не может родиться в семействе, находящемся в родстве с далай-ламой и со старшим ламой бан-чен-эрдэни, а также у родственников монгольских ханов и князей различных степеней, тайдзиев (знатных родоначальников) и главноначальствующих над дивизией (гусайда). Лица, на которых лежит обязанность доносить правительству о смерти старого кутухты и находить нового, в случае несоблюдения этого условия, подвергаются жесточайшему наказанию. Таким образом, предварительно выбирают несколько мальчиков кандидатов, из которых один делается кутухтою по жребию. Выбор этот производится в Тибете далай-ламой при главном представителе китайского императора, а в Пекине — старшим членом палаты внешних сношений с главным пекинским кутухтой (О выборе кутухты см. "Уложение китайской палаты внешних сношений", перев. с маньчжурск. С. Липовцева. 1828. Т. II, ч. IV, §§ 34-37). При этом проделываются различные фокусы, напр., ребенку подают несколько колокольчиков или других вещей, из которых одна была любимою у старого кутухты, и новый кутухта как раз потянется к этой вещи, и т. п. Ургинский кутухта назначается непременно в Тибете; там он получает первоначальное воспитание, а после его привозят в Ургу, где довершают его ламы. За ним обыкновенно отправляется из Урги многочисленное посольство; в последнее время, вот уже четыре года, посольство не может достигнуть Тибета вследствие того, что на границах его бродят мятежники, и Урга остается без кутухты. Ко всему этому добавляют, будто по внушению китайского правительства составили нечто в роде догмата, что кутухта должен быть вечно юный, и потому, как скоро достигнет 20-ти лет или немного больше, должен непременно умереть, и будто в [231] этом случае прибегают в насилию. Это, конечно, молва, и сложилась она, кажется, недавно, потому что последний кутухта умер очень молодым, и почему-то между монголами прошла молва, будто его отравили. Известно, однако, что были кутухты, которые доживали до старости. Да и вряд ли он лично может быть опасен: все воспитание его должно быть такое, что он не может выступить самостоятельным политическим деятелем, и он очень стеснен окружающими его ламами; он скорее может быть орудием лам, как автомат, для чего все равно, будет он молодой или старый. А главные ламы, все равно, как и князья получают от китайского двора жалованье и пользуются особенными знаками его внимания: им хорошо жить и при китайском правительстве.

Как бы то ни было, а кутухта стоит выше всех властей. Простые монголы смотрят на него, не как на высшее духовное лицо, а как на настоящего Бога и воссылают в нему молитвы, называя богом «гыгэном»; Ургинским кутухтам за особенные услуги, оказанные одним из них китайскому правительству, полагаются особенные почести при пекинском дворе (Уложение § 88), каких не оказывают другим кутухтам. Кроме складов серебра и разных драгоценностей, огромных табунов скота и множества других доходов, постоянных и единовременных, кутухта имеет своих собственных подданных, которые называются шаби и не подведомственны светским властям. Обычно кутухта не показывается народу; есть, однако, доступ в нему в различных степенях за различные приношения. Можно получить разрешение войти в первый двор, потом во второй, затем в его жилые покои и т. д. Можно, наконец, с известными церемониями предстать пред ним лично: чтоб удостоиться этой последней степени нужно, говорили мне, сделать приношение в несколько тысяч рублей. Есть богачи, которые не щадят на это денег, тем более, что они их соберут с бедняков. Круглый год приезжают и приходят в Ургу поклонники со всех сторон; а два раза в год на праздник цаган-чара (белый месяц) — в феврале и майдари (высшее божество) — в июле собиралось народа тысяч до 100, и всякий делает посильное приношение в дацаны. Можно судить, какие должны быть огромные сборы, и какой недочет в доходах должен быть теперь, когда кутухты нет. Богатства эти идут частью в казну кутухты, частию на украшение храмов и [232] содержание как их, так и лам, а значительная часть, конечно, остается в руках у главных лам, через которых они передаются по назначению. Поэтому ламы вообще, а ургинские в особенности, владеют значительными богатствами; они исключительно из монголов, ведут торговлю и занимаются перевозкой товаров. Таким образом ламы, владея материальными богатствами и некоторыми сведениями, соединенными с их профессией, почерпаемыми из тибетских книг и из устной ламской науки, являются полными господами в Монголии. Как учители веры и как врачи, они имеют большое влияние на ханов, князей и на весь чиновный люд, а о массах и говорить нечего.

...
День был морозный, но тихий и ясный; солнце стояло на полдне и слегка пригревало. Слева, близко в нам, потянулся невысокий хребет, плоский, однообразный, с серыми выдающимися скалами, местами прорезанный сухими оврагами, на дне которых белеет немного снега; кругом все серо и голо: ни кустика, ни былочки, только камень у подошвы горы залег крупными валунами или в виде крупной гальки рассыпался по равнине, и острым щебнем умостил широкую дорогу. Осторожно и неохотно ступают наши верблюды, оглядываясь назад за караваном, который уж далеко отошел, направляясь в напротив стоящему темному хребту: — и верблюды, и телеги с приближением в нему становятся какими-то мелкими фигурками. Растянулся караван версты на две и больше, извился кривою линиею, загибает за мыс и скрывается, не видно куда, как гуськи на ленточке в детской игрушке; вот виден только хвост его, потом осталась одна точка, и та исчезла. Кругом ничего и никого, ни звука, ни голоса; только один из наших верблюдов бурчит, недовольный тем, что ушли от каравана.

До города остается верст 10, впереди в тумане [244] выступают уж какие-то неопределенные образы; а кругом все еще безлюдье. Наконец попалась юрта: одинокая, она сиротливо приютилась под серым обрывом, закоптелая, ободранная; никого не видать, не слыхать; хоть бы дым показался над нею, хоть бы собака залаяла, и того нет. Монголу нашему, однако, не терпится, чтоб пройти мимо: соскакивает с верблюда, не принуждая его лечь, и прямо в юрту; но видно, в ней неприютно: не просидел он там и двух минут, как выскочил, не закуривши и трубки. За ним вышла женщина старая, седая, из-под сморщенных век — глаз почти не видать, в одной руке держит ребенка, другою крестится, давая знать, что она христианка; сзади выглядывает ребенок побольше, голенький, покрытый только густым слоем грязи. Здесь, подле дороги, селятся одни бедняки, которые живут подаянием от проезжих; перед русскими они всегда крестятся и иногда произносят слово «Христос», хотя бы и не были христианами. Мы дали ей хлеба и кусок кирпичного чая и пошли дальше. Нам попалось несколько таких бедных юрт, в которых были только старые женщины, да малые дети, а остальные пошли в город побродить, позевать, а может быть, выпросить чего-нибудь.

Навстречу попались порожние верблюды и при них два монгола; несколько всадников обогнали нас, и каждый подъехал в нам, поговорил с нашим вожаком, поглазел на нас, и, приподнявшись на стремена, помчался вперед. А монгол наш так любит говорить со всеми, будто у него с каждым есть какое-нибудь дело. Попалась юрта попригляднее: над нею вьется дымов, подле стоит лошадь с туго притянутыми на луку поводьями. Тут пройти никак нельзя: монголу нашему давно хочется напиться чаю. Останавливаемся и лезем в юрту. Тоже одни женщины и дети, да заезжий гость. Старшая девочка вышла постоять у наших верблюдов, чтоб кто не увел их; а мы принялись чаевать. Отсюда отправляемся втроем; проезжий монгол пристал к нам по пути, но скоро нас бросил у следующей юрты, куда, повидимому, они вперед договорились заехать с нашим вожаком. Большого труда стоило нам заставить своего монгола не останавливаться и ехать дальше, чтоб таким образом не дотянуть вплоть до самого вечера, хотя было еще рано.

Теперь уж ясно обозначились впереди, влево, группа кумирен в несколько этажей с выгнутыми крышами, с раззолоченными шпицами; они окружены стенами и приземистыми лачугами; там-сям попарно стоят высокие столбы с [245] золоченными же маковками; вправо, далеко у реки, тоже кучка зданий, похожих на кумирни, с парою столбов, и над ними раскинули ветви какие-то высокие деревья; это летнее жилище кутухты; далее вперед такие же дачи амбаней; а прямо против нас на дальнем плане, на высоте, какое-то двухэтажное здание в европейском вкусе, окруженное стеной, русское консульство, которое монголы называют «зеленый дворец» (ногон-сумэ), по зеленой крыше. По хребту над городом наставлены обо — тоже что наши божнички или каплички: это кучи камня, с шестами посредине их, увешанными разноцветными лоскутками. Ближе к нам, поперек всей долины, идет ряд четвероугольных башен, в расстоянии сажен 100 каждая, с крышками на столбиках и с развевающимися флагами. Подъехавши мы увидели, что на всем пространстве между этими башнями идет городьба в две жерди, аккуратно вделанные в столбики вышиною в пояс; перед городьбой натыканы рядом одинаковой высоты ветви боярышника. Это недавно воздвигнутое укрепление Урги против нападения дунган. Башни эти — деревянные срубы вышиною сажени по две; они разукрашены драконами, и на каждой под крышкой стоит по пушке. Для восхождения на башню устроен помост до земли. Пушки четыре или пять, чугунные и медные, полученные в подарок от русских, а остальные деревянные, обтянутые железом или свернутые из нескольких железных листов, сволоченных вместе: все они раскрашены и подстроены так, что по виду смотрят настоящими пушками. Против дороги ворота, незатворенные, по обе стороны две юрты, подле каждой башни тоже по юрте; но людей не видать никого; только какой-то китаец неподалеку стоял на пригорке и видимо любовался удивительным сооружением своего премудрого правительства.

Пройдя ворота, мы должны были идти прямо, минуя город, к консульству, но вожаку нашему хотелось прежде зайти в город. Мы спохватились, однако, тогда только, когда вступили уже в улицу города. Это собственно ламский город, где, кроме умирен и ламских мазанок и юрт, нет никакого другого жилья; тут же были небольшие пирамидки из кирпича и выбеленные, в роде наших памятников на кладбищах, и здесь они поставлены в память умерших, более знатных лам. Черепичные крыши мазанок и заборы усажены были птицами, черными в роде галки, только с ярко красными ногами и такими же тонкими и длинными носами. Они так смелы, что не только не слетали с заборов, когда мы проезжали подле на [246] расстояний плети, но еще подлетали к нам, как-бы сообщая нам что-то или приветствуя своим скрипучим криком. По-монгольски птица эта называется хойлык и считается священною; их много при каждом дацане, но водятся также в утесах, в горах Монголии и в Сибири по Онону. Бурятско-монгольское предание гласит, что это — люди, обращенные в птиц; им приписывают чудодейственную силу исцелять от водобоязни. Для этого везут больного в дацан, и если на встречу вылетит хойлык с криком, то болезнь уже проходит. Эта — чисто ламская — часть города называется Гандан. Около него прежде было много юрт простых монголов, в которых ланы имели своих жен. От них образовалось значительное население; но правительство нашло неприличным такое близкое и явное сожительство монахов и женщин, и последних заставило удалиться. Эти ламские семьи составляют теперь отдельное поселение в нескольких верстах от Урги, занимаются торговлей и разного рода изделиями: шьют шапки, обувь, делают круги на юрты, ханы (решетки для юрт), войлоки и т. п., плодят скот; и ламы, конечно, посещают их и помогают деньгами. В Гандане вожак зашел к одному ламе, который звал к себе и нас, но мы отбились. Отсюда мы опять пошли не пряно, а должны были обойти кругом всего города: этим вожак исполнил свой религиозный обет и все время шел пешком, ведя за собою верблюда.

Насилу-то мы выбрались на дорогу, спустившись с возвышения, где стоит Гандан. Мы пошли по низкому месту; слева от хребта шел овраг, видимо по временам наполняющийся водою, на что указывали замерзшие лужи и грязные кочки. Тут же навалены были кучи мусора, в нем виднелись обрывки войлока, овчин, обуви, куски разбитой фарфоровой посуды, кости разных животных и осколок человеческого черепа. На одной куче лежала собака такая тощая, что, казалось, будто она расплющена; лежала она против солнышка, не подавая ни малейшего признака жизни; только когда мы проезжали у самого ее носа, она приподняла голову, взглянула на нас и снова повалилась. Около также бродят собаки разных мастей: серые, как волк, рыже-бурые, в роды лисы, но больше всего черные с рыжими бровями и подпалинами, косматые, тощие, понуро опустивши головы и повесивши хвосты, от которых волочатся колтуны свалявшейся шерсти.

Мы шли мимо города. Подле дороги попадались каменные низенькие столбики с высеченными на них тибетскими письме [247] нами, которые, подобно нашим, имеют четвероугольную форму в горизонтальных строках и тем резво отличаются от монгольско-манчжурских крючковатых и идущих сверху вниз. Тут же стояла будочка, а в ней на вертикальной оси вертится длинный цилиндр или барабан, внутри которого положены священные книги; это называется кхорло. Они расставлены кругом всего города, и каждый благочестивый, проходя мимо, повернет это кхорло несколько раз; иные вертят много раз и обходят их все. Наш монгол, должно быть, уважая наше нетерпение, не слез повертеть его, а все-таки подтолкнул его концом плети с верблюда. По дороге то-и-дело встречали всадников и пешеходов, снующих туда и сюда. На базарной площади, мимо которой мы шли, толпились кучи народа, и из народа торчали длинные шеи верблюдов; мы слышали крик, гам, а издали из какой-то кумирни доносился рев гигантской трубы и гром бубна.

Переезжаем речку Сельби; она течет в Толу, здесь разбилась на множество мелких притоков, через которые во многих местах положены доски и жерди для пешеходов летом. Переехавши ее под угором, мы увидели отдельный двор с довольно большой китайской фанзой и службами при ней, обнесенный высоким частоколом: прежде здесь всегда останавливались наши миссии и посольства, отправляясь в Пекин, а в-то время тут жил амбань из Улясутая, когда этот город взяли и разграбили дунгане. Этот храбрый полководец боялся возвратиться, и потому оттягивал свою поездку туда под предлогом болезни.

Поднявшись на угор, мы увидели консульство, до которого оставалось версты 2 1/2; а, наконец, доехали и до него.

Это большой двух-этажный дом с флигелями по углам обширного двора, обведенного стеною. Наружи у стены на всех четырех углах знакомые полосатые будочки для караула. Внутри двора позади дома равные службы: погреба, кладовые, конюшня, сушильня, баня, кузницы и тут же забрела юрта, как гостья; перед домом насажены деревца и кустарник, между ними расчищены дорожки и разбиты клумбы цветов, и в этих замерзших остовах вы узнаете старых знакомых — левкои, астры, бальзамины, георгины и т. д. Всюду знакомые лица и сцены: какая-то женщина понесла развешивать белье; несколько казаков в серых шинелях, в черных высоких папахах с красной верхушкой, чистят лошадей; кучка их собралась поглазеть на нас, приезжих, только-что превратив [248] игру в мушку. Через несколько минут вы здесь уже как старый знакомый, поселяетесь в просторной, теплой, чистой комнате, и живете, как дома, пользуясь истинно русским хлебосольством хозяев....

Мне хотелось бы изобразить жизнь монгольского города со всеми частностями и подробностями ее обстановки, нарисовать физиономию монгола со всеми характеристическими чертами и особенностями в различных типах; но все это так трудно дается: с одной стороны рискуешь дать сухой перечень отдельных черт без внутренней их связи, с другой — сознаешь, что многого не уловишь, а потому и не припомнишь. Как, например, описать внутренность буддийского храма, где вы видите массу идолов крупных и мелких и такое же множество их аттрибутов и принадлежностей богослужения? Без предварительной подготовки можно затеряться в куче мелочей и не схватить главного, существенного. Еще труднее уловить особенности физиономии. При однообразии одежды у всех монголов, вы постоянно смешиваете их: на кого ни взглянешь, все вам кажется, будто вы его где-то видели, а в сущности вы сошлись с ним в первый раз. Все это дается только при изучении и при более продолжительном наблюдении; а прожившии несколько недель, вы выносите только смутное понятие о всем виденном и только намечаете вперед, на что нужно обратить внимание.

Поэтому я предлагаю не полное и точное описание, но те впечатления, которые привелось вынести из наблюдения жизни, совершавшейся, так сказать, перед глазами, без системы и порядка; я буду только рассказывать о том, что привелось видеть или слышать, и что было доступно путешественнику, временному, неприготовленному наблюдателю совершавшейся перед ним жизни. [259]

А жизнь эта, заметим, чрезвычайно доступна всякому, как на улице, так и в жилище; проникнуть в нее нет запрета никому. Приехавши в Кяхту, с первого раза вы скандализируетесь тем, что вдруг к вам в комнату приходит незнакомый вам человек, китаец или монгол, в то время, как переднее крыльцо было заперто; он нашел задний ход и вошел, не спросясь ни у кого. Еще больше поразит вас безцеремонность обращения: он приходит, садится с вами без приглашения и ведет речь о том, что ему нужно, а это выражается тем, что он будто снимает с вас допрос: кто вы, откуда, зачем приехали? и т. п. Эта безцеремонность имеет иногда весьма неприятные последствия для посетителя, если хозяин — человек горячего и крутого нрава: он смотрит на непрошенного гостя, как на дерзкого нарушителя его спокойствия, вдобавок подозревая в нем намерение обокрасть, и потому выталкивает его нечестью, пинками и тычками; а тот, в простоте сердца, не понимает, что он тут сделал дурного, потому что у них таков обычай.

У монголов всякий подъезжает к юрте, вяжет лошадь к столбу, непременно тут поставленному, и идет в юрту; войдя, садится на корточки или скрестивши ноги, и после обычного приветствия, состоящего в распросе хозяина о здоровьи скота, а потом и его самого, накладывает трубку и берет огонь из очага. Затем идет взаимное угощение табаком, потом гостю дают чаю и еще что есть. Последнее может и не быть; но из юрты прогнать никого нельзя, хотя бы она была битком набита, и посетители стеснили хозяев. Таков обычай всех номадов, который возводится и в закон. В монгольском уложении есть следующий § 188-й: «Кто не пустит проезжего человека на ночлег и особенно в зимнее холодное время, и тот человек замерзнет, взыскать с виновного за душу, им погубленную, 1 десяток скотин; если же он не замерзнет, то двухгодовалого бычка. Если у пущенного на ночлег будет украдено что-либо из вещей или из скота, то все то доправить с хозяина дома».

А между тем у нас, на Руси, во многих деревнях вас с трудом пустят в избу ночевать, а иногда так и останетесь на улице, хотя бы тут была самая страшная вьюга, была какая угодно непогода. В саратовской колонии Сарепте проезжающих не впускали после 9-ти часов вечера даже в гостинницу, покуда однажды генерал Слепцов, известный кавказский герой, не прибил плетью тамошнего содержателя гостинницы. [260] Это уж западноевропейский порядок. Меня однажды в немецком городке Лунденбурге (в Моравии) не впустили в гостинницу, потому что я пришел позже 10-ти часов вечера, и я должен был ночевать на площади.

Конечно, при существующих отношениях людей в так-называемых цивилизованных странах, особенно в городах, если вы растворите двери вашего дома для всех и каждого, то может не только не остаться ничего в доме, да и жизнь ваша будет не безопасна. Это происходит от усложнения нашей жизни и внесения в нее чего-то ненормального, нарушающего естественные отношения людей; номад-монгол покуда прост и натурален, не боится этого, и потому крайне доступен. Это одна из привлекательных сторон монгола, заставляющая вас мириться со многими неудобствами, какие случается испытывать в его сообществе, и с удовольствием вспоминаемая в то время, когда вы расстались с ним и находитесь среди цивилизованного мира. В нем много природного гуманного начала, которого не встретите у его своеобразно цивилизованного и господствующего над ним соседа, китайца. Нет ничего легче, как войти в его простую незамкнутую жизнь: вам всегда открыта его юрта, его общественные увеселения, его храмы; только жилище гыгэна-кутухты и священные рощи окружены таинственною неприступностью; но это одинаково как для иностранца, так и для монгола: тут нужно особенное разрешение за пожертвование или по протекции, и иностранцу добиться его еще легче. Кутухту простые монголы видят только во время празднеств, когда его выносят для благословения народа; а русский пристав нашей миссии, Игумнов, в 1794 г., представлялся ему лично в его собственных покоях.

Буддизм как нельзя больше пришелся по нраву монголам. Излагая историю развития буддизма, проф. Васильев характеризует его следующим образом: «Руководящею идеею первоначального буддизма было: «все, что согласно с здравым смыслом или, говоря вообще, с обстоятельствами, то, как согласное с истиной, и должно быть принято за руководство, то только и мог преподавать учитель-будда», — поэтому он изменялся не в идее и догматах, а в учреждениях, сообразно с климатом и вообще с природой и людьми. В этом изречении обширное поприще для будущего развития» (Буддизм — его догматы, история и литература. Ч. I, стр. 18 и д)» Поэтому буддизм нисколько не нарушил простоты и естественности нравов [261] принявшего его народа, а напротив, освятил их и упрочил; во многих случаях он смягчил нравы, внушая, например, чувство любви и милости в бедняку. Типом монгола-буддиста в отдаленной древности является Кублай-хан, каким изображает его Марко Поло. «Одержав большую победу (над дядею Наяном), — говорит знаменитый путешественник, — великий хан вступил с великою пышностию и торжеством в столицу Камбалу (Пекин). Это было в ноябре: он жил там еще в феврале и марте; в последнем месяце приходился наш праздник Пасхи. Зная, что это один из главных наших праздников, он велел всем христианам явиться в нему, и принести с собою то священное писание, в котором заключается четвероевангелие. Окурив торжественно ладоном эту книгу, он благоговейно поцеловал ее; то же должны были сделать, по его приказанию, и все тут бывшие вельможи. Это у него постоянный обычай при всяком большом празднике у христиан о Рождестве и о Пасхе; то же соблюдал он и в праздники сарацин, жидов и язычников. Когда спросили его, зачем он делает это, он отвечал: «Есть четыре пророка, почитаемые и обожаемые четырьмя разными племенами мира: христиане почитают Иисуса Христа, сарацины — Магомета, жиды — Моисея, а у язычников самый вышний бог — Согономбар-Кан (Шекиамуни). А я почитаю всех четырех и молю о помощи себе того, кто в самом деле выше всех из них» (Путешествие Марко Поло. 2 кн., 2 глава. Перев. Шемякина. Чтен. в Общ. Ист. и Древ. М. 1862. Кн. II).

Одна язва, поразившая монголов с принятием буддизма, это — аскетизм и ламство, явления, вытекшие из самого учения и достигшие громадного развития вследствие особенных обстоятельств. Об этом мы еще поговорим после, а покуда проследим жизнь в Урге, держась избранного сначала пункта отправления — нашего консульства.

Находясь между монгольским городом и китайскою торговою слободою, в расстоянии от первого в четырех, от второй в трех верстах, русское консульство ближе всего стоит в царству мертвых. Почти прямо перед ним на краю угора стоит высокий деревянный крест на могиле жены первого ургинского консула и строителя этого дома Боборыкина, и рядом маленькая могилка ребенка одного из служащих при консульстве. В некотором отдалении по обе стороны, к Урге и к маймачену, находятся два монгольские кладбища. [262]

С названием монгольского кладбища однако не соединяйте того представления, какое существует вообще о кладбищах. Здесь вы не встретите не только никаких памятников и знаков на поверхности, но и никаких признаков могил, потому что их здесь и нет. Это совершенно открытое и голое поле, и, придя на него, вы увидите только всюду валяющиеся человеческие кости. Эти кладбища от консульства по обе стороны в одноверстном расстоянии, и одно из них, ургинское, отлично видно из самого консульства. Каждый почти день вашим глазам представляется такая картина: на равнине появилось какое-то большое черное пятно; оно движется, волнуясь, становится то меньше и гуще, то шире и реже, и вы ясно видите, что это стая собак, которая то сбивается в кучу, то рассыпается. Это они хлопочат над только-что положенным человеческим телом. Окончивши свое дело, собаки разбредутся, и только тогда вы можете отправиться туда, где найдете еще целёхонькую человеческую голову, там-сям другие кости, клочки шубы, в которую был одет покойник, и дырявый войлочек, на котором он был положен.

Покуда собаки не разошлись, отправляться туда не безопасно. Один раз, ехавший в Ургу вдвоем с казаком, я своротил туда, когда там еще были собаки: голова, руки и ноги были уже оторваны от тела, волочились также и внутренности, а несколько собак заняты были самым туловищем, уткнувшись мордами меж ребер, еще необломанных; все собаки были заняты, но только мы подъехали, они кинулись в нам: хватали лошадей за хвост или наровили поймать за морду, одна кидалась прямо на крестец лошади. Мы, с трудом сдерживая лошадей, не давались на утёк, а твердо держались одного направления будто мимо, и этим маневром избавились. Бывали случаи, что собаки кидались на пешеходов и растерзывали их; между прочим, растерзали одну крещеную монголку, шедшую в консульство за получением милостыни.

Таким образом, собаки здесь исполняют роль могильщиков, и, благодаря им, тело здесь не залежится и полдня. Когда мне нужно было собрать монгольских черепов (для этнографической коллекции), то я наблюдал, как соберутся собаки, и через час после того я находил голову готовую, а остальные части были уже растащены. Черепов детских и молодых субъектов я не мог найти цельных, потому что собаки легко их раскусывают, да и от взрослых, чтобы получить с нижнею челюстью, нужно торопиться. Поэтому я [263] полагаю, что Гюк только для эффекта рассказывает, будто в Долон-норе и Хуху-хотоне он видел везде валяющиеся человеческие трупы, заражающие воздух своим гниением. Там так много собак, что на них недостает пищи. В Урге их наверное не одна тысяча, и все они безхозяйные: на свободе плодятся, никто не кормить их и не заботится о них; зато никто не смеет и убить ни одной собаки.

В городе собаки, однако, чувствуют себя в чужой области, и потому не кидаются и не лают на людей, разве только какая-нибудь ощенившаяся под забором оберегает своих щенят, или привыкшая около какой-нибудь юрты, и потому считающая себя ее стражем. Собаки составляют непременную и характерную принадлежность всех монгольских городов.

Кроме кладбищ около консульства нет ничего, что могло бы привлечь ваше внимание. Поэтому берите лошадь и отправляйтесь в город.

Между высоким частоколом идут узенькие улицы, но домов в улице нет; из-за частокола иногда виднеются еще выше его наложенные поленницы дров, мелких, коротеньких, тщательно уложенных; ворота украшены лоскутками красной бумаги с надписями, выражающими различные нравственные сентенции, и всегда почти заперты на замок. Перед воротами чисто выметено, а у противоположного забора и среди улицы бугром намерзли всевозможные нечистоты, так что лошадь ваша скользит, и вы бережетесь, чтоб она не шлепнулась на бок. Людей тут мало, они не любят ни проходить, ни проезжать по этим улицам, и пробираются в храмы или на базар околицей; только собаки уныло бродят или греются против солнышка под забором; одна расположилась тут с маленькими щенятами, которые, визжа и тиская лапами, теребят тонкие груди своей голодной кормилицы. Через отворенные ворота вы увидите внутри двора войлочные юрты и китайские мазанки. Улиц здесь немного, и все они воротки; выходом всем им служить большая базарная площадь, или площади, на которых стоят кумирни, дворец кутухты и другие здания, относящиеся в ним.

Прерываясь площадью, город продолжается по другую ее сторону, которая называется Бардн-курэ (западный город), где находятся лавки и китайские домы; там же живут и трое русских купцов.

Дворец кутухты занимает довольно обширное пространство; он имеет общий вид кумирен: черепичные крыши с [264] загнутыми кверху краями в несколько этажей украшены позолоченною резьбою из жести, идущею по краям и по коньку; тут вы видите уродливые изображения львов, драконов и других животных; кругом деревянные столбики и перильца, раскрашенные в различные цвета; над крышей поднимаются позолоченные шпицы, на них и по краям крыши навешаны такие же колокольчики, которые вечно шевелятся и позванивают. Кругом серая каменная стена, над воротами башенка, и такие же башенки идут по стене кругом. Перед ним большая четырехугольная площадь, отгороженная жердями, посреди ее высокий помост, в роде трибуны, а перед самыми воротами два высоких столба, вышиною сажен по 5 или по 7, покрашенные красною краской и с золоченными верхушками. Такие столбы, различные по величине, ставятся обыкновенно перед кумирнею, ямунем (присутственное место) и домом знатного чиновника. Между дворцом и находящеюся перед ним площадью можно проходить только пешком, а проезжать на лошади запрещено, и за исполнением этого условия следят сидящие у ворот ламы.

Из всех храмов наружным видом своим особенно выдается храм Майдари, божества, которое должно явиться для обновления человечества, когда оно дойдет до последней степени измельчания. Храм Майдари — тибетской архитектуры, которая очень близко подходит в нашей европейской. Это высокое квадратное здание, в роде нашей церкви, с плоскою крышей, края стен с зубцами, как на рыцарском замке; кругом нарисованы четырехугольные окна. Внутри его, по средине, на высокой эстраде огромная статуя Майдари. Он изображен сидящим на кресле, и в этом положении высота его — сажен 5; ступня ноги более 1 1/2 аршина. Вся статуя отлита из меди по частям и покрыта густою позолотой. Кроме громадности, вся фигура представляет правильные формы человека: он должен возвратить человечеству красоту, силу и огромный рост, утраченные им вследствие греховной жизни.

Перед ним, как обыкновенно, длинный стол, уставленный курильницами, золотыми и серебряными сосудами, в которых находятся хлебные зерна, коровье масло, вино и т. п.; тут же разложены различные подарки: куски материй, каменные изделия, огромные морские улитки, колокольчики, весь он обвешан хадаками. Кругом по стенам здания расставлено множество других бурханов; тут же священные картины на бумаге и на материях. Справа, у входа, лесенка, по которой можно подняться и обойти кругом по галлерейке: это, [265] конечно, сделано для того, чтоб можно было сметать и стирать с бурханов пыль и копоть, и нужно правду сказать: ламы очень старательно блюдут чистоту в храмах. Так как средина храма занята Майдари, то помещение в нем довольно тесное, и я не думаю, чтоб он мог вместить больше 200 человек; поэтому, придя туда во время богослужения, мне привелось постоять только у дверей. Впрочем, кумирен так много, что всегда есть возможность насмотреться на монгольское богослужение. В Гандане есть большая кумирня, в которой в небольшом саркофаге, кажется, серебряном, хранится пепел от сожигаемых кутухт. Бывши в этом храме, я, по обычаю, принес в дар бурханам хадак, а ламе, который водил меня, на прощанье подарил серебряный рубль. Когда я пояснил ламе, что рубль этот назначается ему лично, он отказался, и принял с тем, что положит его в церковную казну, и тут же спросил мое имя, чтоб записать. Оказалось, что это ему нужно было для поминовения во время моленья. Я заметил ему, что я другой веры; замечание это вызвано было еще тем, что в некоторых кумирнях, видя, как я приношу хадаки их бурханам, считали меня за русского буддиста, в роде бурята. На это мне лама ответил: «У нас этого не разбирают; мы молимся за всех, кто молится нашим бурханам, а молитва простых людей выражается подарками им; вер много, а бог один у вас и у нас, мы только на разных языках и разными способами молимся». Тут же он предлагал мне принять их веру, убежденный сам вполне, что между русскими много буддистов; конечно, это относилось к инородцам, но он не делал различия между ними и чистыми русскими. Убеждая меня принять буддизм, лама не обнаруживал нисколько того прозелитизма, который пробивается у всех миссионеров; он говорил, что буддизм они считают выше других вер, но, может быть, найдется и еще лучше, и эта лучшая вера будет христианская, они, однако, не должны изменять своей вере из того почтения, которое должно оказывать предкам. У буддиста нет этого, чтоб он всякого, исповедующего другую веру, считал нечистым или, как у нас говорят, поганым; он не допускает только возможности, чтоб небуддисты могли стать на одинаковой степени с буддистами впоследствии, в будущей жизни, в безконечном ряду метемпсихоз; он убежден, что души небуддистов в будущей жизни вселятся в низшие существа, а в этой жизни он уважает в вас ваш человеческий образ. В кумирне их вы можете все рассматривать, до всего дотрогиваться, только бы [266] они были уверены, что вы ничего не испортите и не утащите, в чем иногда сомневаются, не видя во многих из нас должной осторожности и деликатности. Отсутствие прозелитизма в буддистах и в православных русских ведет к тому, что в Сибири между русскими и бурятами не только нет ни малейшего национального и религиозного антагонизма, но, живя в соседстве, они многое перенимают друг у друга, а кто находится в меньшинстве, тот невольно поддается влиянию окружающего большинства. Русские, живущие в глухих местах между бурятами, с почтением относятся в их ламам, веруя в их высшие познания, в их уменье лечить и некоторую святость; проезжая в опасных местах мимо поставленных там обонов, они всегда встают с лошадей в знав почтения; верят в бурятские заклинания и прибегают в ним, чтоб иметь удачу на охоте или оградить себя и свой скот от зверя и лихого человека и т. п. Факт, конечно, весьма грустный, сам по себе, так как доказывает низкую степень умственного развития тамошнего населения; но нужно заметить, что это суеверие и соединенные с ними обряды не так дики, как многие суеверия наши, коренные русские, как, напр., купание ведьмы в реке, чтоб она дождь пустила, заколачивание осинового вола в умершего колдуна и т. п. Факт заимствования друг у друга, как выражение добрых отношений двух народностей и двух вер, по-моему, весьма утешительный. Буряты взаимно оказывают еще большее уважение в нашим верованиям: там же в пустынных местах, где есть часовня, буряты-буддисты заходят в них, молятся по-своему и делают приношения, посылают свечи или деньги на свечи в наши церкви, в особенности Николаю Чудотворцу. На картине, изображающей какого-то героя на белом коне, поражающего чудовище, они видимо все более и более подражают изображению нашего Георгия Победоносца; а на одном празднике, при котором замаскированными ламами совершается религиозная пляска богов, один из богов — цаган-убугун (белый старик) изображается в виде Николая Чудотворца. Еще более утешительно то, что многие буряты, даже не крещеные, мало-по-малу переходят к оседлой жизни, учась от русского народа обработывать землю, устроивать лучше свои жилища, печь хлеб и т. д. Только преследования, воздвигаемые по временам против них фанатиками из местных начальников и миссионеров, выражающиеся такими мерами, как уничтожение обонов и школ при дацанах, и усиленное понуждение к крещению, портят эти отношения, возбуждая в [267] преследуемых фанатизм. Монголы и их ламы вообще относятся в нам очень дружелюбно, любят расспрашивать о нашем «белом царе» (цаган-хан) и при этом выражают свою готовность служить ему, причем страшно ругают китайских чиновников; но всегда выражают сожаление о насильственном будто бы крещении бурят, о чем у них идет общая молва.

Кроме кумирен, построенных из камня, в Урге есть еще 27 кумирен, принадлежащих 27 хошунам (округам), имеющих вид огромных юрт. Это настоящая войлочная юрта, только основу ее составляют не ханы — тонкая решетка, сжимающаяся и растягивающаяся, а столбы и перекладины, в которым примкнуты крупные решетины, внутри очень прочные связи из брусьев и толстых жердей, так что постройка выходит весьма солидная, благодаря тому, что в окрестностях Урги достаточно хорошего строевого леса. В других же местах подобные временные кумирни гораздо меньше по объему и легче по постройке. Это так-называемые дугуны, которые находятся в местах удаленных от дацанов, куда стекается народ на богомолье только в известные праздники: при них обыкновенно постоянно находятся две-три, а иногда до 20-ти юрт; иные же из них разбираются и перевозятся с одного места на другое.

Входим в одну из таких кумирен во время службы.

Высокий круглый свод с обычным отверстием вверху поддерживается столбами, расположенными четырехугольником; между ними помещены лавки по направлению от двери вперед, а в самом переду алтарь, т.-е. стол, уставленный различными богослужебными предметами, на нем же и за ним стоят бурханы. Лам всех более 200. Они резко различаются между собою: одни имеют на головах высокие желтые шапки с коническими верхушками, и, как в римские тоги, драпируются в широкие плащи желтой и красной шелковой материи; другие с голыми бритыми головами и в грязных оборванных покрывалах красно-бурого цвета. Цветом одежды определяются различные степени ламского достоинства, и на несоблюдение этого предписания подвергаются — высшие ламы штрафам, составляющим 1 десяток скотин, а низшие — ста ударам. С этим, конечно, связана и разница в богатстве, следовательно в средствах жизни; но, несмотря на эту разницу, они все почти отличаются здоровьем и довольством. Высшие ламы находятся впереди: один главный стоит у самого престола, кричит что-то, [268] схватывает колокольчики и неистово звонит ими; другие сидят, поджавши под себя ноги, и, держа перед собою тетради, читают; но чтение это особенное: они читают не шевеля губами, и от этих, неподвижно сидящих, жирных, с лоснящимися лицами человеческих фигур выходит какой-то гул. По временам главный лама, обратившись во всем, провозглашает какую-то фразу, и все собрание подхватывает ее и твердит несколько раз нараспев. В это время некоторые ударяют, что есть силы, в висящие перед ними бубны, а другие бьют металлическими тарелками одну об другую: тут вы слышите и самый высокий, дерущий ухо, дискант или тенор, и ревущий бас; гром бубна смешивается с дребезжащим звоном тарелок, а передний лама кричит, ломается и звонит в колокола. Потом все стихло, протянул немного визгливый тенор, а густой бас каким-то бороздящим звуком тянет долго, точно как надутый мех в органе, не может остановиться, покуда не выпустит всего воздуха. Служба эта продолжалась несколько часов: ламы преспокойно выходят и опять возвращаются; в заключение принесли просо и стали раздавать всем: каждый брал — кто в особый мешочек или кисет, или в платок. Опять крик и гром, и все на один лад. Поют они, видимо, без всякого понимания: иной в это время зевает по сторонам, другой закрыл глаза и дерет себе, как будто он тут один. Но вот, после некоторой паузы, передние ламы поднялись с мест и взяли различные музыкальные инструменты. Прежде всего послышался какой-то отрывисто-скрипучий звук — тыр-тыре-тыр, — точно ворота отворяют; он выходит из двух, сложенных вместе, больших раковин, в щель между которыми сильно дул один из музыкантов, с раскрасневшимся лицом и с глазами, хотевшими выскочить; потом присоединилась дудка и совершенно не в тон потянула одну резкую ноту, затем еще и еще — дудки, трубы, тарелки, бубны. Все это сначала трещит, пищит, гудит, а потом сливается в один звук, который ростет, идет фугой и достигает такой силы, что вы чувствуете внутри себя дрожание. Другие ламы в это время под балдахином несут на головах какого-то бурхана, а подле несут знамена или значки, и вся толпа с ревом выходит вон. Есть тут что-то потрясающее и торжественное.

Процессия двинулась вон из города, по пути толпа росла, и с нею усиливался рев. Дошли до места, где была сложена из поленьев пирамида, и в середине ее виднелась [269] человеческая фигура, слепленная из теста. Это было молебствие для предотвращения дунганского нападения. Дойдя до пирамиды, ламы, несшие бурхана, поставили его со столом, на котором несли, на землю, и вместе с другими высшими ламами сели в два ряда друг против друга, а остальные ламы и светские стали на одно колено. Снова было чтение и пение, и в заключение все подходили в бурхану, падали перед ним на землю и прикасались в нему головой, или рукой касались сначала своей головы, а потом его. Потом снова его подняли; а один из главных лам в это время зажег пирамиду. Сухия дрова, может быть, облитые чем-нибудь горючим, быстро вспыхнули, и пламя с треском охватило пирамиду доверху. Один момент это был столб пламени. Минуты через три пирамида рухнула, дрова рассыпались. Нужно было посмотреть, что тут сделалось: толпа нищих кинулась подбирать недогоревшие поленья, туша их об землю; в той же толпе тискались собаки, тоже, видно, предполагая какую-нибудь добычу. Сделалась общая свалка: собака сбивала с ног человека, человек давил собаку, та визжала, но не кусалась и продолжала тискаться вперед. И те, и другие были здесь на нейтральной территории; никто не был здесь хозяином, и каждый старался воспользоваться только своею долей.

Таким образом, сожженная кукла изображала дунгана, и постоянно совершаемые молебствия в кумирнях и торжественные процессии вокруг города, по мнению благочестивых буддистов, совершенно обеспечивали Ургу от нападений неприятеля; но тем не менее, когда кто-то, вбежавши в Гандан, крикнул: «хойхой ирне!» — все ламы кинулись оттуда поголовно на утек в Курень, и единственную надежду полагали на защиту русских казаков. Это была фальшивая тревога, произведенная, кажется, мошенниками с целью грабежа, что после и оказалось, когда ламы не досчитались многого в своих покинутых юртах.

Не знаю, верят ли простые монголы в действительность ламских молитв и процессий, или делают свои приношения по обычаю предков и собираются на них из любви в зрелищам; ламы, конечно, не верят, но находят все это выгодным для себя, и потому продолжают усердствовать.

Мы уже имели случай показать, какое значение для Урги имел кутухта со всем ламством. Это чувствуется везде, куда бы ни ступили в Монголии. Там, где по естественному положению местности нет возможности собрать большое население, [270] чтоб на его счет содержать целый монастырь со множеством кумирен, там они строят дугуны; кроме того, есть еще шутоны — маленькие деревянные будочки, в которых хранятся книги ганджур-данджур — это тибетская библия, ковчег тибетской премудрости; или ставятся маленькие часовенки с вылепленными из глины бурханами и обоны, из которых многие представляют довольно большие сооружения. И на всех этих пунктах, крупных и мелких собираются массы народу, и каждый сюда приносит посильную, а иногда и очень усиленную жертву, и все это достается в руки лам. А какая их бездна! Если не третий, то наверное каждый четвертый монгол — лама. В каждой юрте есть непременно хоть один свой лама; сплошь и рядом 7-ми-летнему мальчишке бреют голову и делают его ламой. Правительство, конечно, старается ограничить число их настолько, насколько это отражается на его финансах, так как лама избавляется от податей и повинностей; но оно определяет штат только относительно дацанов, а до тех лам, которые живут в частных юртах, ему дела нет, потому что подати и повинности отбываются за него тем семейством, которому он принадлежит; семейству же выгодно платить за него, так как он своим званием приносит ему гораздо больше, чем сколько приходится платить. Лама, хотя бы жил дома, всегда имеет доход: он исполняет религиозные требы, служит писарем и вообще, как грамотник, пользуется влиянием; к нему обращаются за советом в каждом деле, не говоря уже о лечении как людей, так и скота, которое всецело находится в их руках, и за все получает не деньгами, а натурой, скотом: барана, быка, лошадь, а в более важных случаях и целый табунок. В приобретении они имеют особенную ловкость. Большинство из них живет в довольстве. Есть, конечно, и ламы бедные, но они во всяком случае богаче простых или черных (хара), как их называют в отличие от лам. Многие же владеют значительными табунами, занимаются торговлей и почти исключительно в их руках находятся подряды по перевозке товаров и по снаряжению караванов. Если вам говорят, что вам дают ламского коня, это значит — конь добрый, такой, что только урвать, да умчать. Лама щеголяет седлом и всею сбруей; он не курит табаку, зато нюхает, и ни у кого нет такой дорогой табакерки, как у ламы: самая обыкновенная табакерка белого нефрита, в серебряной оправе, с коралловой пробкой стоит рублей 10. Вот почему каждый монгол желает если не сам быть ламой, то [271] посвятить в ламы одного из своих детей, а если их много, то и в ламы назначаются несколько.

Ламы — это настоящие господа в Монголии, паразиты, живущие насчет богатых и знатных, равно как и простых бедняков. Народ, однако, повидимому, не тяготится этим: по крайней мере, мне не приходилось слышать жалоб на них, какие слышатся, например, у нашего народа против своего духовенства. Причина этого заключается отчасти в том, что монгол вообще не скуп и не ценит своих богатств, для приобретения которых он не трудился: все ему Бог дает, поэтому он и старается угодить его представителям; отчасти же, как мы видели, это уравновешивается тем, что каждое семейство имеет своего ламу; бедняки же, которые не могут добиться чести иметь своего ламу, так принижены и свыклись с своим положением, что смотрят на все равнодушно, как будто так и должно быть. Их давят богатые светские люди, чиновники и правители, отнимая последнее, заставляя пасти чужия стада и загоняя на посылках последнюю лошаденку и его самого, отнимая у него красивую жену или дочь. Ламы для бедняков являются будто благодетелями: приобретая все даром, они щедрее простых. Множество бедняков кормятся около дацанов. Нужно, впрочем, отдать справедливость ламам в том отношении, что они отчасти и оказывают услуги народу — лечением, развитием ремесла и торговли, посредничеством между им и купцами, и наконец, знакомясь с тибетскою наукой и скитаясь по свету, дают какой-нибудь импульс умственной деятельности монгола, хотя, конечно, весьма слабый; но и этого нельзя сказать о распространяемой ими грамотности, которая в том зачаточном, грубом виде, в каком сообщается большинству, скорее сковывает мысль, чем развивает. Обет безбрачия, строго предписываемый им законом, в действительности не соблюдается. Так, законом строго запрещено пускать женщин в дацаны, а лама не смеет ночевать в одной юрте с женщинами, особенно если они одни. Но о соблюдении этого условия никто и не думает. Есть у монголов монахини — это шабаганца, женщина, давшая обет безбрачия: она стрижет голову и носит широкую длинную ленту красного цвета, которая перекидывается через левое плечо и под правым у талии завязывается так, чтобы концы с боку висели почти до полу; входя в юрту, она развязывает ленту и, взявши ее в обе руки, подносит ко лбу и кланяется в землю перед бурханами. Шабаганцы живут в юртах, но имеют законный [272] доступ в дацаны и вхожи в жилища лам, которым и заменяют иногда жен. По это, без сомнения, бывает редко, потому что отношения эти могут иметь невыгодные для обеих сторон последствия, да и женщины эти большею частию очень старые или больные, действительно преданные своему обету. Ламы устраивают свои дела проще. Около дацанов всегда садятся своими юртами и простые монголы; в этих же юртах помещаются и ламские жены. В Урге подобного рода отношения дошли, наконец, до такой простоты, что правительство нашлось вынужденным отселить женщин подальше. Теперь там образовался целый улус или селение из ламских семейств. Связи их не прекратились. В этом улусе ламы ведут торговлю через свои семейства; там же работают седла, узды, шапки, различную одежду, ханы для юрт, круги для их верха, валяют войлоки и т. п., и все это привозится на продажу в Ургу.

Это еще ничего: здесь каждый имеет свою семью и об ней заботится; но лама, имеющий какое-нибудь значение, куда бы ни приехал, непременно получает жену: понятно, что такой обычай вносит значительную долю разврата в общую семейную жизнь.

Для поддержания ламского контингента в Урге есть школа, в которой учат религии. Вот что представляет эта школа.

Здание, в котором оно помещается, находится близ храма Майдари: снаружи оно представляет длинный каменный дом с черепичною крышей в китайском вкусе, а внутри помещение во весь дом, разделенное 16-ю рядами столбов, поддерживающих крышу, а в каждом промежутке между этими столбами по два ряда лавок, на которых сидят ученики с поджатыми под себя ногами. Сосчитавши, сколько сидело на одной лавке и сколько лавок, я пришел к заключению, что там помещалось до 700 учеников. Дверей трое: одна в середине двустворчатая, а с боков тут же еще две поменьше. По обе стороны дверей сидели на возвышениях два ламы; у каждого в руке была палка, в роде булавы; это надзиратели или блюстители порядка. В самом переду были бурханы и там стояли ламы-учители. Как и в храме, они выкрикивали какую-нибудь фразу, а остальные за ними твердили ее несколько раз нараспев. Когда я вошел (это было часу во 2-м пополудни), учение шло в полном разгаре, т.-е. крик был ужасный. Но ученики продолжали входить в боковые двери. Войдя, каждый становился на колени перед надзирателем, и подставлял [273] ему спину, а тот отпускал три удара палкой. Один из них совершал это чрезвычайно спокойно, видимо — исполнял одну форму: он бил по вздувшейся на спине шубе, и наказанный уходил от него смеясь, чему вторили его товарищи; другой же бил не так громко, но наровил ударить по кости, по плечу или ближе к шее. Поэтому, его стороны все избегали, и если попались двое, то, конечно, по ошибке или второпях. Иногда кто-нибудь проскальзывал в дверь незаметно и занимал свое место на скамейке; тогда его вытаскивали оттуда товарищи, так что это было нечто в роде наказания за опаздывания, и в то же время потеха для публики. Возраст учеников, называемых хуварак, крайне различный: тут были дети от 8-ми лет и совсем пожилые люди, за 40. Вообще, здесь совершалось то же самое, что и в кумирне: стоящие впереди что-то выкрикивали и запевали, а остальные за ними повторяли также бессмысленно, зевая по сторонам, занимаясь исканием чего-то в своей одежде и проделывая руками разного рода проказы. При мне длилось такое учение с час; затем началось кормленье. Стали приносить в ушатах жидкую кашу из простого пшена: каждый вытаскивал из-за пазухи деревянную чашку, подставлял раздававшему, получал свою порцию, и принимался за еду, а потом аккуратно вылизывал свою чашку и клал опять за пазуху. Затем продолжается по прежнему учение. Оставаться больше не для чего; идем туда, где варится каша.

Подле школы рядом находится обширный двор; в глубине его виднеется мазанка и юрта, подле забора навалены дрова, а посередине в землю вделано несколько котлов, так чтобы под них можно было снизу подкладывать дрова. В них-то и варилась каша. Не совсем приятно войти на этот двор: около кипящих котлов намерзли целые бугры, от разливаемой воды и каши вместе с различными нечистотами, так что трудно ходить, чтобы не поскользнуться; тут толпятся люди: одни из любопытства, другие, чтобы получить какой-нибудь половник каши, и непременные сочлены — собаки вылизывают то, что выплеснулось; разносчики ваши то с полными, то с порожними ушатами снуют туда и сюда; кто разрубает бревно, кто подкладывает дрова; все это суетится в дыму и в пару, клубами поднимающихся над кипящими котлами.

Школа эта, как видно, обучает только молиться, не выучивая даже грамоте: поэтому можно встретить много называющихся ламами, которые читают наизусть тибетские молитвы, не зная никакой грамоты. Обучение чтению идет частным образом: ламы [274] принимают к себе мальчиков в виде послушников и обучают их чтению; это делают они большею частию за деньги, и из этих-то послушников со временем выходят главные ламы. Их ламы холят, потому что пользуются от них различными услугами; и некоторые из них необыкновенно ловкие и умненькие, а иные — настоящие плуты, которые умеют обирать простодушных посетителей.

Кроме того, ламы обучаются медицине и астрономии. Это совершается также частным образом, и конечно, обучаются очень немногие. Когда мы отправлялись в Ургу, то по случаю праздника обучение этим предметам было превращено. Мы отправились было к известному там лекарю ламе, родом тангуту из Тибета, но нам сказали, что он ни сам никуда не выезжает, ни к себе не принимает гостей, потому что, пользуясь праздниками, вычитывает знаменитую книгу ганджурь-данджур.

Мы слишком много занялись религиозною стороною монгольской жизни; но она поглощает большую ее часть. Когда-то у буддистов не было ни храмов, ни бурханов, были только учители-проповедники и их последователи, которые собирались под открытым небом для проповеди или для диспутов, употребляли только скамейки и подстилки; в древнейших сочинениях есть статья только о седалищах (Васильева, Буддизм, ч. I, стр. 88); а теперь храмов, бурханов, лам — безчисленное множество; масса праздников и обрядов, сопровождающих благочестивого буддиста от рождения до смерти, не дает ему времени ничем почти заняться: то он едет куда-нибудь на поклонение, то участвует на празднике, то вычитывает по обету какую-нибудь книгу. Мы видели, что происходит в храмах; посмотрим теперь, что делается кругом их, тоже по случаю праздника.

Вереницею тянутся друг на другом поклонники, обходя кругом всего города: одни останавливаются и вертят чуть не до одуренья кхорло; другие на каждом шагу растягиваются на земле, отмечают черту, до которой доставали руками, и от той черты протягиваются дальше; так они обмерят верст 5 или 6 кругом города; иные просто ходят и перебирают четки. Все это молится и исполняет обеты и собралось для того издалека, может быть за сотни верст, иные пришли пешком; есть, которые всю дорогу ползут.

Беспрестанно снуют всадники, вечно вскачь и [275] приподнявшись на стременах, только коса сзади треплется, да сбоку брянчать различные принадлежности к трубке и туалету — огниво, протыкалка, щипчики и другие безделушки, привешанные на цепочках. Перед вами мелькают самых ярких цветов халаты. Особенно резво кидаются в глаза ламы: на ламе всегда шуба, врытая красной или желтой шелковой материей, соболем опушенная остроконечная шапка, сдвинутая на затылок и держащаяся только подбородником; до половины открытая бритая голова его сливается в один массивный шар с мясистым лбом и с жирным широким лицом, на котором едва заметны узкие глаза и плоский нос, и выделяется только широкий рот, с толстыми губами и рядом белых зубов, да большие, отставшие от головы уши; сзади с шапки спустилась в два конца красная лента и развевается по ветру. Лицо его красно, как его халат, лоснится, как шелк; видно, что он сытно поел и изрядно выпил майгуло или тарасуна (Майгуло — китайская водка, которая гонится из риса, и потом перегоняется через листья розы и немного подслащается; она крепкая, но довольно приятная; тарасун — водка из молока, гораздо легче, но тоже довольно приятная; в Урге этот тарасун делается, кажется, не всегда из молока, а из чего-то другого, и чуть ли не привозится из Китая, и потому дороже Монгольского, который гонится только с весны до осени).

Пешие бродят кучками, взявшись за руки, слегка пошатываясь и ведя горячую беседу. Кучка молодых женщин присела на луговинке: они поют, каждая врозь, но так усердно, что лица раскраснелись; может быть, они тоже слегка подогрелись тарасуном.

Один едет верхом и слегка бьет плетью проходящего близ него пешехода. Этот хватает лошадь за повод, а тот его за косу, и, ударив по лошади, мчится вперед так, что пеший только ногами болтает, повисши на поводе и на собственной косе. Пешеход, однако, успевает остановить лошадь, сталкивает всадника с седла, валить его на землю; порожняя лошадь помчалась, мальчишки припугнули ее; другие всадники ударились в догонку на ней, а милая шутка кончена. До серьёзной драки не дошло. Совсем другое было бы у китайцев, страшно задорных и охочих до драки.

Любопытно потолкаться и по базарной площади. Подле нее с одной стороны китайские фанзы и лавки, а на середине выставлены различные монгольские произведения: колеса, щепы седельные, ханы, шапки и т. п. Тут же возы с дровами и с сеном, сено связано в снопики; несколько десятков [276] верблюдов, недавно пришедших из Кяхты или из Калгана, стоят, дожидаясь отправки; гурток овец пригнан на закланье; на возах и около возов приставлены готовые туши. Тут же варят чай, жарят на рожне мясо, продают бобо — различные печенья из муки, на постном масле или на жиру.

Кучка людей сидит в кружке: один что-то рассказывает, протягивая нараспев, а другие слушают его и по временам вскрикивают, будто выражая удивление и похвалу, и повторяют его последния слова. Это сказочник. Есть тут также и фокусники, около которых также собираются зеваки. Немного поодаль упражняются стрельбою из лука: ставится ряд деревянных чурбачков, обделанных в роде шахматных пешек; стрела с тупым концом пускается из лука сажен за 30 или на 40, и навесным ударом должна вышибить один из чурбачков. Кругом сидят зрители и, при всяком удачном или неудачном выстреле, выкрикивают нараспев похвалу или сожаление.

По одному краю площади стоят несколько кумиренок или капличек с освященными изображениями на бумаге; а перед ними наложены кучи какого-то тряпья и обрывков, разного рода хламу и сору. Всмотревшись ближе, вы увидите, что в них шевелятся какие-то живые существа: это люди, бедняки, немогущие бродить от болезни или от дряхлости, которых родные их, будучи не в состоянии содержать дома, выносят сюда, кладут, обернувши в кое-какие лохмотья и прикрывши хламом из этих же куч; и в таком положении они остаются до тех пор, пока не помрут. Кто подаст им чашку чаю, кто — не на чистообглоданный мосол, иной пожертвует какой-нибудь лоскут материи, за который его могут покормить; этим они только и живут, но, конечно, не долго. Исход здесь один — смерть. Если он умрет днем, то его успеют еще оттащить на кладбище; а если в ночь, то еще до утра с ним здесь же расправятся собаки. Хорошо должно быть тому, возле которого происходит эта расправа с мертвым трупом, и который ждет со дня на-день, с часу-на-час, что и его постигнет та же участь!

Нужно заметить, что в мое время там было много нищих сверх обыкновенного, вследствие несколько лет продолжавшегося падежа на скот и разорений, произведенных дунганами и заставивших многих побросать все свое имущество и скучиться ближе в Урге, где и без того народу много, корм выбить, и потому скота мало. Обычно у монголов бедняки [277] прокармливаются около богатых, ухаживая за их стадами и исполняя различные послуги, многие прикочевывают в дацанам и кормятся около них тоже за услуги; а другие, как мы говорили прежде, садятся на караванном пути и живут от караванов. Нищих, которые ходят и прямо просят подаяния, у них немного. Такой нищий подходит к воротам и затягивает песню, состоящую в вымаливании куска. Его оставляют у ворот петь по крайней мере четверть часа, и тогда только подадут. Это несообразно с характером монгола, который не скуп и не жесток в ближнему; но, по его убеждению, обеднение человека происходит от Бога, который карает его за грехи. Такой взгляд составляет наследие монгола от самого древнего времени; он смягчился несколько, но не искоренился совсем, только под влиянием буддизма. На это указыкает Марко Поло, сообщая следующее в 24 главе II-й книги, о великой и удивительной благотворительности царя Кублай-хана: «Надобно знать, — говорит он, — что в то время, когда татары (монголы) держались своих первобытных обычаев и еще не принимали веры идолопоклонников (буддистов), они ничего не знали о милостыне бедным; когда какой-нибудь бедняк обращался к ним с просьбою, они прогоняли его с бранью и говорили: «Убирайся со своими жалкими песнями про невзгодье, посланное на тебя Богом; если-бы он любил тебя, как, кажется, любит меня, ты был бы так же счастлив, как и я». Но с тех пор, как люди из идолопоклонников и особенно бакши (Бакши вероятно — бихшу, нищий; так как Будда-Шакьямуни, по словам Васильева, был "не что иное, как основатель братства нищенства" (стр. 14-15, представили его величеству, что благотворение и милосердие к нуждающимся дело доброе и очень милостиво принимаемое их божествами — хан и стал делать пособия бедным».

Совсем иначе относятся в нищему китайцы. Они положительно ненавидят нищих, хотя бы то были китайцы же. Я видел, как несколько лавочников расправлялись с нищим-китайцем, когда он им надоел своею песнею: они пинками сбили его с ног и волокли по земле; он только стонал и визжал, тоже ожесточившись, так что на посинелых губах пенилась слюна, и, как подстреленная сова, он дрягался ногами и царапался когтистыми, костлявыми руками. Перед моим отъездом лавочник убил таким же образом нищего-монгола, ударив его поленом в висок. Я не дождался решения суда, но [278] известно, что за неумышленное убийство простого человека взыскивается только денежная пеня.

Много столетий китайцы и монголы живут вместе одною историческою жизнию, управляясь одним правительством и одним законом; волей-неводей идет взаимный обмен понятий и обычаев, и под влиянием этих заимствований изменяется образ жизни того и другого народа. Монголы кое-где принимаются за пашню, переходят из юрт в китайские фанзы, привыкают в употреблению хлеба в пищу и, вообще, перенимают китайскую кухню, подражают китайцам и в одежде. Китайцы, конечно, поддаются монгольскому влиянию туже: но и здесь многое, в обычаях и одеянии, внесено было в Китай монгольскою династией. До монголов они, например, не выбривали головы спереди и не носили косы, а просто запускали волосы, не брея и не заплетая, и отпускали также бороды; так и теперь носят волосы хун-хуцзы (рыжебородые) — разбойники-революционеры на северо-востоке Китайской империи, и некоторые хэшены (монахи), также частию настроенные в революционном духе против современного правительства. Многое у них перемешалось так давно, что не разберешь, кто у кого перенял. Теперь они вместе празднуют «белый месяц»; но неизвестно, чей это собственно праздник: монгольский или китайский.

То, что смешалось в давнее время, делается общим достоянием обоих народов, но по прежнему один остается представителем культуры оседлой с земледелием, промышленностью и торговлею; другой застыл на степени скотовода, с самыми скудными зачатками ремесла и при первобытных способах торговли, состоящей в простом обмене естественных произведений. Но между монголом и китайцем, кроме разницы культурной и политического антагонизма, существует резкая разница в природном характере, — так сказать, в самой крови того и другого народа. Мы видели, как различно относятся китаец и монгол к нищему. Проводя сравнение это дальше и в других отношениях, вы найдете такую-же разницу во всем. Она существует в самом организме их. Монгол плечист, физически крепок, здоров, ловок в движениях; нрава довольно спокойного, хотя не флегма; довольно неподвижен, ленив, не жесток в гневе и не злопамятен; довольно груб и не развит, но доступен всякому мягкому чувству и способен предаться идее. Совсем другое китаец: тонкие кости, жидкие мышцы, узкие плечи и грудь — не позволяют [279] предполагать в нем физической крепости и силы; лицо его или женственно-пухлое, с ярко играющим румянцем на щеках, или мертвенно-бледное, темное, почти как подошва; в говоре и во всех движениях торопливость и резкость, манеры без всякой грации; он нервозен, легко возбуждается, но до некоторой степени сдерживает себя, а прорвавшись, не знает меры и границ: тогда у него глава наливаются кровью и он сначала разражается потоком брани, потом кидается в драку, причем старается выцарапать ногтями глава своему противнику или изодрать ему лицо в кровь; он может приостановиться на минуту, одуматься немного и снова отдаться бешенству. Сдержавши гнев, он не простит обиды, и при случае выместит. Постоянные обиды и раздражения могут довести китайца до сумасшествия; он способен перетерпеть некоторое время, а потом придет и зарежет. Между китайцами не редкость и самоубийство. Все это, конечно, обнаруживаеть болезненность организма, и такое совмещение горячности и способности совершить убийство после, когда весь пыл гнева и раздражения должен пройти, указывает на какого-то нравственного и физического урода.

Приводим один эпизод из жизни в Урге за последнее время, представляющий, при всей его циничности, довольно ярко разницу между этими двумя характерами.

В 1870 г. дунганское движение развилось так широко, что юго-западная часть Монголии была вся в руках мятежников, два города Кобдо и Улясутай также были взяты ими, и они стали грозить Урге. Жители тех мест, в которых они появлялись, бежали от них, или по неволе приставали в ним. Грабежи, произведенные ими, и повсеместный скотский падеж довели многих до совершенного разорения, и, вследствие того, кое-где и вне района дунганских действий начались грабежи и в широких размерах воровство. Монгольские власти, конечно, переполошились и держались очень далеко от всякого столкновения с дунганами; но успели нахватать разного рода воров и грабителей, которые будто бы имели связь с мятежниками и были, так сказать, их эмиссарами. В устрашение прочим, 24 человека, таким образом схваченные, приговорены в смертной казни, хотя общее мнение монголов было то, что многие из них были почти невинны. Монголы вообще не любят казней, и тем больше в Урге, священном городе, смертная казнь — дело необыкновенное. Вспоминают про один случай казни, когда сын убил родную мать. Преступление было по общему мнению ужасное, и все-таки с трудом могли найти [280] палача между монголами, заплативши ему 120 ланов (около 350 руб). Каково же было найти палачей для 24 человек, и притом таких, в виновности которых никто почти не убежден? Понятно, что на это не согласился ни один монгол; тогда обратились в китайцам, и между ними нашли 12 человек бедняков, которые летом занимаются огородами, а зимой кое-какими ремеслами, большинство же помещается у купцов в качестве поваров, караульщиков и различной прислуги; они же исполняют и роль актеров. Плата палачу за голову идет с того хошуна, откуда происхождением преступник, и установляется по обоюдному договору палача с его представителями, которые должны на то время приехать в Ургу, и потому была различна; но кругом каждая голова обошлась в 50 лан, или каждый палач за две головы получил 100 лан (260 руб). Такая сумма для бедняка, конечно, довольно сильная приманка, чтоб подавить в себе человеческое чувство сострадания.

Преступников там содержат так: после равного рода истязаний при выпытывании, их сажают в колодки и цепи, едва кормят, и почти не одевают, а только перед казнью дают им вдоволь есть и даже поят водкой. Трудно, чтобы в виду смерти можно было есть и пить, но они исполняют это с жадностью: значит, голод так силен, что подавляет все другие чувства и даже страх смерти. То же самое испытали и эти 24 человека. Затем подвезли одноколки, запряженные верблюдами; на каждую положили по два человека рядом вдоль телеги, в которой их, конечно, крепко привязали веревками, и в сопровождении конвоя солдат, под командою двоих чиновников, маньчжура и монгола, повезли их в хребет, — в такое место, откуда нельзя бы было видеть ни храмов Урги, ни Хан-улы.

На месте казни заблаговременно поставлено было две юрты для чиновников, которые, как приехали, забрались в одну из них, занавесили даже отверстие вверху и принялись угощаться вином, чтобы ничего не слыхать и не видать, и меньше сознавать, что должно было произойти подле них.

Телеги поставлены в ряд, и каждый палач принялся расправляться со своею парой жертв. Отвязывали руки и поворачивали корпусом так, чтобы шея приходилась как раз на ободе колеса, в которому и привязывали сначала собственной его косой, а потом веревкой; затем рубили топором с широким, четверти в 2 1/2, лезвеем, на длинном древке. Сразу не была отрублена голова ни одному; иному досталось 6 ударов, благодаря плохому качеству китайского железа. Иные, по [281] всем вероятиям, ошеломлены были сразу и остальные удары получали без чувств; другие же, будучи не в состоянии кричать, потому что туго были притянуты в колесу, стонали и бились. Солдаты не могли смотреть; стояли отвернувшись и только взывали: «о, гыгэн!» А палачи, в особенности один из них, актер, делали свое дело с удивительным равнодушием: они поскакивали, покрикивали и ободряли друг друга шуточками. Трудно сказать, делалось ли это спокойно или для ободрения себя, от сознания внутренней тревоги, — только сцена вышла крайне циническая. Двадцать четвертому обыкновенно давалось всегда прощение и тут оставлен был очень молодой парень, почти мальчишка, и уже отвязан. На этот раз, однако, не было сделано и этого помилования: его опять положили на окровавленную уже тележку, и, не внимая мольбам и воплям, привязали и казнили.

Я приехал в Ургу вскоре после этой казни, и тогда все говорили о ней с ужасом и отвращением. Монголов удивляло то, что при казни присутствовали и русские из консульства, и мирились только на том, что консул обязан о всем знать и доносить своему правительству. В новый год обыкновенно актеры ходят в купцам и чиновникам для получения подарков и денег, из-за которых они играют в театре; монгольские чиновники не приняли ни одного актера за то, что они были палачами. Сравнивая характер цивилизованного китайца и простого сына природы — монгола, вы отдаете сочувствие скорее последнему. Что это за цивилизация, которая съуживаег взгляд человека до того, что он не может устремиться ни к чему отвлеченному, выходящему из круга его самых узких материальных потребностей, подавляет в нем естественные чувства ради материальной выгоды, выражающейся в серебряных ланах! Что толку в трудолюбии, в том, что до значительной степени развито земледелие и промышленность, когда это не обеспечивает целые массы от голодной смерти, когда, ради нужды, прибегают к убийству собственных детей женского пола, и в то же время очень значительная доля мужского населения проводит жизнь без женщин... когда нужда или просто корысть превращает человека в палача!

А между тем такое уродство, соединение весьма разумных и гуманных законов и философских учений с самыми нелепыми и дикими проявлениями воли на практике, составляет характерную черту во всей истории китайского народа. [282]

V.

«Белый месяц» у монголов в древнее время и теперь. — «Белый месяц» у китайцев. — Кяхтинский китайско-русский язык и его происхождение. — Мой чичероне — Чечен. — Маймачен. — Лавки. — Внутренность жилья. — Обед. — На улице. — Игроки. — Старый китаец, владетель девочки-монголки. — Браки китайцев с монголками. — Метисация (эрлицзы). — В гостях у учителей. — Два различные типа. — Обед. — Музыкантши. — Монгольские песни. — Театр и представление с лодками.

До сих пор мы говорили, так сказать, о вседневной жизни монголов в Урге, и не указали ничего, характеризующего специально празднование белого месяца. Да оно у монгола почти ничем и не выражается, как только еще большим против обыкновенного ничего-неделанием, разъездами в гости по соседям, сборищами около святых мест, где одни исполняют свои религиозные обеты, другие отдаются разгулу.

Совместная жизнь монголов и китайцев в продолжение многих веков, как мы заметили, привела оба народа к обмену и заимствованиям нравов и обычаев друг друга до такой степени, что теперь, я думаю, трудно разобрать, что у кого из них оригинально и что заимствовано. Так и относительно белого месяца. Теперь они празднуют его одинаково: один год, в Урге, пришлось мне встретить его в начале февраля, а другой год, в Калгане — в конце января. Между этими числами он происходит и, всегда вместе, у монголов и китайцев. Но что белый месяц составляет праздник монголов в очень древнее время, опять мы находим свидетельство у Марка Поло. Вот что рассказывает он во II-й книге, в 12-й главе о белом празднестве, бывающем в 1-й день февраля месяца, с которого начинается год у татар (монголов):

«При этом случае соблюдается тот обычай, что великий хан и все подвластные ему в различных странах надевают белые платья, которые, по их мнению, знаменуют счастие; они надевают их при начале года, полагая, что целый год для них во всем будет счастье и благополучие. В этот день люди всех областей и государств, зависимые от великого хана по владению землями и судебной власти, посылают ему дорогие подарки в золоте и серебре и драгоценных камнях, со множеством кусков белого сукна, которое прилагают, чтобы его величество весь год наслаждался счастием и имел казну, равную его расходам. По той же причине вельможи, князья и все [283] сановники государства в своих домах дарят друг друга вещами белого цвета, и притом обнимаются с радостию и изъявлениями торжества, и говорят, как принято и у нас: «желаю тебе на весь год счастия и полного успеха во всех твоих предприятиях!» При этом случае дарят его величеству множество белых лошадей, хоть и не совсем белых, но преимущественно этого волоса. Белые лошади обыкновенное явление в этой стране».

У простых монголов в настоящее время, кроме поздравлений и угощения друг друга, кажется, ничего не осталось; но обычай, чтоб князья и вельможи ездили поздравлять и дарить китайского императора, как прежде великого хана, остался во всей силе, и по всем вероятиям, белый месяц и в то древнее время праздновался особенным образом только при царском дворе и у князей. Предпочтение белой и вообще светлых мастей в лошадях осталось во всей силе у монголов до сих пор.

У монголов на время этого праздника прекращаются все дела: к тому времени заканчивается все, исполняются все решения суда, совершаются казни и другого рода наказания; государственная печать запирается амбанями в ящик, и ямунь (присутственное, судебно-адмииистративное место) затворяется. В новый год чиновники получают чины и награды, и разъезжают друг к другу с поздравлениями. Наше консульство также принимало визиты и подарки и отплачивало их, и оба амбаня не один раз посещали нашего консула, не говоря уже о других чиновниках.

У китайцев этот праздник более характерен. Присутственное место, во главе которого стоит их заргучей, конечно, прекращает всякую деятельность; но торговля идет, и закрываются только те лавки, хозяева которых почему-либо заблагорассудят, отправляясь сами в гости или принимая гостей у себя, ну конечно, на какой-нибудь один день или даже на несколько часов; впрочем, у китайцевь торговля идет не только в лавке, но и в том отделении дома, где он спит и ест. Когда же настанет, так-называемый, счастливый день, указанный в их календаре, тогда они заканчивают все свои рассчеты, производят уплаты долгов, что ведет иногда к сценам весьма скандалезного свойства: кредитор является к должнику, а тот не в состоянии уплатить; кредитор ругает должника, иногда бьет, а виноватый только упрашивает и валяется в ногах. Процедура эта бывает весьма долгая: одному хочется в счастливый [284] день непременно получить, чтоб иметь получение целый год, другому по той же причине не хочется отдать. Иногда кредитор, получивши деньги, на другой же ден возвращает их; ему важно было только получение непременно в счастливый день. В этот же день они стараются продать что-нибудь, как можно выгоднее, пожалуй, ловчее обмануть. Поэтому, вы сделаете купцу величайшее удовольствие, если в этот день купите у него хоть какую-нибудь безделушку и дадите себя принадуть: после он вам это одолжение наквитает. Во дворах ставятся ёлки и сосенки, украшенные разноцветными лоскутками бумаги; в жилой комнате перед бурханчиком или перед картиной религиозного содержания, на столе лежит испеченный барашек, с подогнутыми ножками, с раззолоченными рогами и украшенный также разноцветными бумажками; тут же расставлены разные лакомства, разложенные на тарелках: бобо, фрукты, орехи и целая пирамида, сделанная из прутиков теста, замешанного на постном масле и облитого леденцом; непременное также украшение — букеты искусственных цветов. В кумирне, которая китайцами никогда не посещается, в это время раздается музыка и пение; это производится двоими китайцами из приказчиков: они тут кривляются, поют и что-то рассказывают; проходящие останавливаются не надолго, позевают и уходят; большой толпы тут не бывает. То же самое проделывают и у себя дома. Как только смерклось, часов в 8, все дворы запираются, в маймачене (в Урге) запираются и городские ворота, и там идет музыка, пение, пускаются ракеты, зажигаются различные фейерверки; при этом кругом слышится лопание ракет и треск петард. Все это оканчивается театром в продолжении трех дней и фонарным праздником.

По монгольскому городу я ездил с казаком или с кем-нибудь из консульства; а отправляясь в китайцам, я взял с собою в чичероне Чечена, китайца, жившего долго в Кяхте, и потому говорящего по-русски. Но что это на русский язык! С непривычки вы ничего не понимаете, как будто вам говорят по-китайски. Главным образом вас затрудняет выговор, а потом нужно узнать особенные обороты речи и, наконец, особенные слова, которые Бог знает откуда взялись. Трудно сразу догадаться, что в словах: оложестава, попич_и_, хычи заключаются русские слова: рождество, писать, хочешь; фраза: твоя кушая хычи не хычи, означает: хочешь-ли ты есть. По-китайски вопросительная фраза образуется посредством повторенного глагола со вставкою отрицательной частицы — бу: но бу [285] но — хочешь не хочешь, т.-е. не хочешь ли; таким образом, твоя попичи буду не буду — значит: будешь ли писать. Есть русские слова, которые, при очевидном их русском происхождении, употребляются в особенной форме или с особенным значением. Так: ярова — скорей, живей; к_о_рпи — овчинка, курпей; узор — образчик товара какого бы то ни было; поговори тониньки слово, файзир слово — дружелюбно, деликатно; покопай — похлопочи: тиби за мени покопай буду не буду? несапёда — нельзя (что-нибудь делать), не вывозит. Выражаясь о ком-нибудь, что он так запутался в делах, что хоть в петлю лезь, китаец говорит: яму буду соли повеси,

Трудно добраться, откуда они взяли многие слова, которые никак не могли быть сделаны русскими путем коверкания своего языка и приноровления их в китайскому выговору. Кяхтинские китайцы так упорно говорят этим языком, что русские, имеющие с ними дело, принуждены выучиться ему. Дело в том, что китайцы выучиваются этому языку по книжкам. Вновь прибывший из Китая является в Кяхту уже подучившись или тут учится по книжке. В Долон-норе в одной лавке китаец обратился, к нам с несколькими русскими фразами, и по расспросам оказалось, что он никогда не был между русскими, а научился по книге, собираясь ехать в Кяхту. Только такого рода искажением путем переписки и можно объяснить сочинение такого оригинального языка. Китайцы или маньчжуры на Амуре говорят совершенно иначе: они искажают русские слова в духе своего собственного языка, но не сочиняют совершенно новых слов и оборотов, а наконец, выучиваются и совсем чисто говорить по-русски, то же самое можно сказать и про маньцз в Усурийском крае.

Кяхтинский же китайско-русский язык есть произведение книжное, возникшее в Китае. Обучение китайцев русскому языку началось уж давно. С тех пор, как пал Албазин (в 1689 г) и часть албазинских русских отведена в Пекин, там основалась русская церковь и русская школа. Албазинцы, с течением времени, конечно, окитаились, но тогда начались у нас более постоянные сношения с Китаем, а наконец, стала постоянно проживать в Китае наша духовная миссия и при ней основана русская школа, которая содержалась насчет китайского правительства. В ней «обучались российской словесности дети, принадлежащие 8 пекинским монгольским корпусам», как видно из «Уложения китайской палаты внешних сношения» в переводе С. Липовцева (1828 г., стр. XXX, [286] § 54). Что за школа была до основания в Пекине нашей миссии, мы не знаем; знаем только, что она была. Известно также, что много наших старообрядцев в ХVIII-м и начале ХIХ-го столетия уходили на Амур, из-за чего у нас возникало несколько дел. Хватая некоторых из них, маньчжурское правительство заставляло их брить бороды и поступать в китайское подданство, и поручало им также обучать русскому языку. Одним из таких был Гурий Васильев, который три раза бегал в Маньчжурию: первые два раза его выдавали обратно в Россию, так как он не хотел принять китайского подданства, а в третий раз «он оставлен был в Айгуне под присмотром полиции, и ему вменили в обязанность обучать взрослых детей русскому языку, за что отпускали ему пищу, одежду и содержали вообще в большом довольстве». Потом его отправили вниз по Амуру на рыбную ловлю, где с ним обращались дурно, и он ушел, и весной в 1828 году явился в Удской острог.

Так давно китайцы начали обучаться русскому языку, и, при их склонности передавать все книге, без сомнения давно уже стали составлять учебники русского языка.

Как ни давни наши сношения с Ургой, я не встретил там ни одного монгола, знающего по-русски, а из китайцев таких было трое: Чечен, Лоска и Далайка, которые исполняли при консульстве роль факторов и чичероне.

Чечен отличался от тех двоих тем, что одевался щеголевато и держал себя с большим достоинством. Когда-то он был богат, но после вследствие каких-то обстоятельств разорился, и теперь перебивается кое-как переторговывая, и живет весьма бедно; по одежде однако этого нельзя заметить. Он ходит всегда в шелковом синем халате на вате, подпоясан черным креповым кушаком; сверху черная курма; на голове черная поярквая шляпа с загнутыми вверху полями, подбитыми черною шелковою материей, на верхушке ее свит из красного шелкового шнурка шарик в роде того, как у чиновников; в руках всегда четки, с мелкою резьбой из красного дерева, а иногда вынимает из кармана пару грецких орехов, покрытых лаком, которые на досуге перебирает в руке, чтобы развивались подвижность и ловкость в пальцах; сбоку неизбежный кисет с табаком и с обыкновенной медной гамзой, у которой чубук украшался мундштуком из белого нефрита чуть не в четверть длины; не нюхал он табаку ради опрятности, как он сам заявил мне. По опрятности он [287] был лучший из китайцев; одна была беда: как бы рано ни пришел, всегда успевал наедаться чесноку так, что издали уж несло от него. Китайцы, видимо, относились в нему с почтением, во-первых потому, что когда-то он был богат и многие одолжались и угощались у него, и, обедневши, он все-таки не роняет своего достоинства; во-вторых потому, что он приходит к ним не один, а с русскими, которые всегда что-нибудь да купят.

Итак, мы с Чеченом отправляемся в маймачен.

Ургинский маймачен ничем не отличается от кяхтинского. Также имеет он четвероугольную форму, окружен высоким палисадом, на четыре стороны ворота, внутри еще несколько ворот; на одних воротах, которые находятся на улице, идущей на полдень и ведущей к жилищу заргучея, вверху, под крышей устроено нечто в роде клеток: там выставляются головы казненных преступников, а на этот раз виднелись только обыкновенные китайские сапоги. Эти сапоги принадлежали бывшему здесь когда-то заргучею, который стяжал себе славу мудрого и справедливого правителя, и сапоги теперь должны напоминать потомству доблестного чиновника. Весь город пересечен прямыми узкими улицами и каждый дом здесь лавка. Одни из них прямо выходят на улицу, так что с улицы вы подходите к прилавку и видите различные товары: гамзы (медные трубки), чубуки, мундштуки каменные, фарфоровые и стеклянные; такие же табакерки в виде пузатых флакончиков с узенькими горлышками и с каменными или стеклянными различных цветов пробками, к которым внизу приделана костяная или металлическая ложечка в роде уховертки, чтобы доставать табак; огниво с кожаным мешечком для хранения кремня и трута; кисеты и кошельки; ножи в ножнах с различными принадлежностями: двумя костяными палочками, служащими вместо вилки, напилочком, зубочисткой, уховерткой и т. д.; поясы, тесемки, шелк в мотках и плетенках, бляхи, пуговицы, куски дабы, плитки кирпичного чая, леденец, глиняные и плетеные из тальнику сосуды с маслом или с водкой; шапки, башмаки, конская сбруя; на палках расставлены коробочки и свертки с различными мелочными товарами, фарфоровая посуда, тут же и русские стаканы; более же ценные товары, как шелковые материи, сукна, шертинги, меха, мелкие вещи из более ценного материала, — все это находится в задней комнате в сундуках, и выносится только по требованию покупателя. Другие лавки можно назвать магазинами: в них на улицу [288] выходит стена с окнами, в которых, вместо стекол, бумага и такая же прозрачная дверь. Есть, наконец, лавки, которые находятся внутри двора. Через ворота вы входите во двор, вымощенный камнем; он чисто выметен; по середине нечто в роде жертвенника, столбик с каменной или с чугунной чашей, в которой наложены курительные свечи, несколько ёлок или сосенок; на вас высыпают собаченки маленькие, косматые, так что у иной не видать ни глаз, ни морды, все они в красных ошейниках, унизанных мелкими погремушками; кругом расположены — кладовые, конюшня, лавка, жилые комнаты. Лавка всегда прямо со входа, и рядом с нею, а иногда в ней самой, жилье. Дверь закрыта занавескою из стеганной на вате бумажной материи, по середине, поперек, перехваченная планочками, чтобы она сама падала вниз. В лавке вы встретите полки с товарами и сундуки, кое-что расставлено на полу; у окна конторка, и там постоянно сидит конторщик и пишет все счеты кистью и тушью, перебрасывая по временам кости на счетах. Рядом, направо, жилая комната; тут у задней стены кан — широкие нары, которые снизу нагреваются посредством топки; они закрыты сначала циновкой из гаоляна (род крупного проса, растущего высоко, как камыш), а потом узкими ковриками; по сторонам свернуты тонкие тюфяки; у самой стенки длинненькие, в роде валиков подушки; на кане-же, с боков стоят сундуки темно-красного цвета, покрытые лаком, и на нем же, в середине, скамеечка, заменяющая стол. Стены украшены картинами на бумаге; над дверью надпись, род девиза, взятого из какого-нибудь знаменитого сочинителя; перед каном — печка с жаровней и на ней постоянно кипятится вода для чая. Вас сажают на кан и в вам придвигают столик, и начинается угощение чаем, перепрелым, невкусным; в него кладется леденец, который не скоро тает и не размешивается, так что вы сначала сверху спиваете чай вовсе несладкий, а после остается почти один леденец, но вам опять доливают и т. д.; чашки фарфоровые, в роде наших полоскательных, только маленькие, немного больше нашей обыкновенной чайной чашки. Около собирается непременно толпа приказчиков, молодых парней, с красными, пухлыми щеками; разговор ведет старший, а прислуживают мальчишки. Трудно у них разобрать, кто хозяин, кто приказчик; это все больше фирмы купеческие, товарищества, в которых, как хозяева, участвуют и очень молодые люди; старики же, как более опытные, руководят делом, но без общего совета ничего не [289] решают. Кроме чая угостят вас печеньем, фруктами и непременно табаком — покурить или понюхать.

Мы были в нескольких лавках, везде купили что-нибудь и везде угощались чаем и лакомством. В одной лавке мы били приглашены обедать, когда окончим ходить по городу. Приглашение это, видимо, было Чеченом предусмотрено и, кажется, предустроено. Мы обедали только втроем с хозяином, а остальная публика все время толпилась тут, но ни в чему не прикасалась. Кушаний было множество, так что всех не припомнишь. Прежде всего поставили тарелочки в роде тех, что у нас употребляются для варенья, и положили по паре деревянных палочек, вместо вилок: затем подали до 10 блюдечек различных солений из редьки, моркови, бобов, капусты китайской (в роде сафоя), капусты морской, кореньев петрушки или пустарнака, огурцов, каких-то червячков в роде раковых шеек, очень тонких и мелких, трепанги, чеснок, в чашечках уксус и при них фарфоровые ложечки. Всего этого мы попробовали, как будто для возбуждения аппетита; затем пошли настоящие кушанья: мясо различных сортов — говяжье, баранье и свиное — вареное, жареное или с каким-нибудь соусом, смешанное с капустой и с луком, и все изрезанное на мелкие кусочки, соус с трепангами, уаньцзы — род колобков мясных, суп густой с катышками из какой-то неопределенной массы, затем рис, густо сваренный в воде, и бульон; тут же подали и кругленькие пресные хлебцы, не печеные, а вареные. Последния три блюда были самые невкусные; а все остальные очень вкусны. В промежутках между переменою блюд мы пили подогретую майгуло маленькими, как большой наперсток, чашечками. Кушаний было так много, что я едва мог каждого съесть, чтоб только попробовать; хозяин ел очень мало; зато Чечен выручал: он съедал все, что подавалось, и то и дело запивал; лицо у него раскраснелось, лоб вспотел; он только отдувался, уставлял на меня свои мутные, на выкате, глаза, и невнятными словами и миной приглашал следовать его примеру. И этот самый Чечен иной день питается одним чаем. Вообще я заметил, что китаец предается умеренности только по нужде или из рассчета, но где ему это ничего не стоит, он ест и пьет без меры. Не удивительно, что по отчетам английского госпиталя в Пекине самый большой процент болезней приходится на болезни желудка: большая часть из них страдает диспепсией, и они постоянно принимают лекарство, чтоб желудок лучше варил. [290]

Может быть, от изобилия пищи у нас не было времени для разговоров, так как мой переводчик был все время до того занят, что некогда было переброситься хоть несколькими словами; от хозяина исходило только постоянное напоминание, чтоб мы ели и пили. Но, сколько мне привелось потом познакомиться с китайцами поближе, я не заметил у них большой любознательности; их интерес не идет дальше того, почем у нас продается тог или другой предмет, получается ли он откуда или производится дома, есть ли у нас такие лавки, такие домы, как у них, есть ли такие хорошенькие женщины, и при этом, что им ни говорите о громадных, блестящих магазинах, о многоэтажных домах, они вам не верят, и, не возражая, отвечают вам расхваливанием своего. Неудивительно слышать это от тех китайцев, которые никогда не были в России, но даже из кяхтинских много есть таких, которые будут уверять вас, что у их китайского царя есть такая пушка, из которой, если выстрелить в Пекине, ядро долетит в Москву.

Итак, пообедавши без дальних бесед, мы отправляемся, заплативши повару, который, отпустивши все кушанья, не замедлил предстать в грязном переднике и с грязною тряпкою в руках.

В улицах бродят праздные толпы и вам приходится то и дело останавливаться. Как ни часто бывают там русские, вас не пропустят, не осмотревши в подробностях и не ощупавши. Ощупывают мой черный дубленый полушубок, поднимая полы, и исследуя, довольно ли он пушист, безцеремонно заглядывают вам в лицо и делают свои замечания; потрогают вашу бороду, тянут с носа pincenez и стараются надеть себе; но у большинства толстые носы с плоским переносьем не допускают этого. Один продирается сквозь толпу и протягивает во мне руку со словами: «Здаласатуй!» — «Здравствуй, здравствуй, приятель!» — отвечаю на его привет, и начинаю разговор, но он кроме этой фразы, ничего не знает, только трясет мою руку, кланяется, и что-то мычит, глупо улыбаясь. Похвалив его, как он хорошо говорит по-русски, и, потрепав по плечу, я иду дальше: толпа бросила меня и окружила знатока русского языка, дивясь, конечно, его познанию и стараясь узнать, что я за человек.

Одна толпа отстала, в другую снова попали. В кумирне раздается музыка и пение; в одной лавке слышится дудка и в акомпанимент ей колочение палочек в доску, заглянув, [291] мы увидели несколько китайцев, играющих в карты, и при них два музыканта. Карты в роде наших, только вершка 1 1/2 длины и в 1/2 в. ширины; числом их будет до сотни, если не больше; играют они, как-то пряча в руках и выкрикивая нараспев, на что отвечают тем же другие; на лицах у всех страшный азарт: они косо, будто злобно, смотрят на посторонних, приходящих к ним; даже любопытство их не разбирает; судя по наружности, это играли бедняки. Да, они не пьяницы, но в карты проигрывают все свое имение, даже жен и детей, и тогда идут куда-нибудь на-сторону, в новые земли: таким образом населяется Маньчжурия, где они называются пауторр (р выговаривается картаво: в переводе — беглая головушка), строят мазанку, живут одни мужчины человек по 10 и до 30, сначала занимаются ловлею рыбы, собиранием грибов, копанием кореньев, или идут на поиски золота, а со временем переходят и к земледелию. Сколько нам приводилось встречать таких «беглых головушек», все они почти исключительно из шаньдунской провинции; тогда как купцы всегда шаньсийцы; как будто эта разница обусловливается различием племенным.

Было еще рано, когда мы вышли из ворот города, солнце стояло над Хан-улой, и сквозь тонкую, покрывающую ее, мглу бросало косвенные лучи свои сбоку на дорогу, по которой двигалось человечество; ярко обрисовывался на горе наш «зеленый дворец», а там далеко блестели светлыми точками кумирни с золочеными шпицами. Навстречу нам ползет воз, запряженный сытым красивым мулом, высоко нагруженный сырыми воловьими и конскими шкурами, а на самом верху сидит китаец и управляет не возжами, а криком: «и-и-и!» «вохо-вохо-вохо!» (налево или направо), и животное его слушает. На нем надет серый чесучевый халат; на голове обыкновенная черная поярковая шляпа; лицо рябое, коричневого цвета, как подошва; ноздри вздернуты вверху, точно рваные; толстые, посинелые губы не закрывают десен и почернелых, длинных, косых зубов; несколько седых волос, щетиной торчащих на верхней губе, заменяют усы, а сзади на тонкой, в роде крысиного хвоста, седой косе навязана целая плетенка из черного шелка и спускается ниже пояса. А за возом, как тюльпан среди серой степи, мелькнуло что-то красное: эта была девочка в красной шубке — лет 14 или 15. Высокая не по летам, она имела совершенно детский склад и вид. Шубка, крытая шелковою материею, перехваченная на талии простым черным поясом с серебряною пряжкой, украшенной [292] крупным кораллом, обрисовывала ее тонкий, гибкий стан, и, спускаясь только до половины голени, выказывала маленькую, стройную ногу, которой не могли обезобразить даже неуклюжие китайские сапоги, с толстою в два пальца подошвой и с обрубленным носком; она казалась оттого еще выше, точно стояла на пьедестале, как будто сразу поднялась и выросла из своей шубки. Из-под шапочки, с остроконечною голубою верхушкой и с загнутыми вверху полями, подбитыми соболем, выбивались густые волосы, черные, с естественным лоском, и спускались сзади густою косой вдоль спины ниже пояса, вместе с двумя красными лентами, падающими с шапки. Прелестью дышалося детское личико, не имевшее резких черт монгольского типа — широких скул и узких косых глаз, не нарумяненное, не набеленное, свежее, детски-нежное, не успевшее ни загореть, ни полинять от времени. Не было на ней никаких украшений: ни серег, ни ожерелий; голая шея и открытая грудь, окаймленная собольей опушкой ворота шубки; не боится она ни ветра, ни мороза, ни любопытного взгляда. Поровнявшись с нами, она остановилась, и хотела стать на колени перед Чеченом, но тот, как истинный кавалер, не допустил ее до этого: быстро поднял ее, взявши за руки, и, положив свои руки ей на плечи, занялся разговором. Она внимательно слушала его, быстро отвечала и наивно смеялась; большие черные глаза, в которых ничего нельзя было видеть, кроме глубины и непроницаемости, смотрели так прямо и весело, а между розовых, прелестного склада, губ, выступал ряд необыкновенной белизны зубов, крупных, но ровных и частых. Старик Чечен говорил ей что-то такое, от чего она улыбалась и по временам потупляла глаза, пряча их под длинными бархатными ресницами, а смуглые щечки ее загорались румянцем.

Эта девочка — собственность того самого китайца, который проехал на возу с сырыми шкурами. Он купил её маленькою у бедного монгольского семейства, вспоил, вскормил, держал в холе и неге, и теперь, хоть она еще не дозрела, но стройна и прелестна, он делает её своею женою: это должно совершиться в тот именно день, который в календаре обозначен счастливым для брака. Теперь она ходила со своим обладателем в последний раз перед замужеством повидаться с родными.

Китайцы, проживающие в Монголии, большею частию имеют семейство в Китае, куда они ездят за товарами; но большинство ездит очень редко, лет через 6, через 10, а иной и [293] совершенно отстает от своей семьи. Живя здесь, они обзаводятся женами из монголок; для этого берут девочек маленькими и воспитывают, а чаще покупают прямо уже взрослых, иногда берут вдов и даже замужних. Браки эти, однако, не считаются законными и потому супружеская связь не обязательная. Жена, конечно, не может бросить мужа, потому что за неё заплачены деньги, но муж совершенно вправе отпустить ее, когда захочет: покуда она молода и красива, конечно ни один китаец не отпустит; а как скоро постарела, он берет себе другую, молодую, а эту или прогоняет, или она остается в роли стряпки и служанки. В маймачене я много видел молодых монголок — китайских жен, прогуливающихся по улицам и покупающих что-нибудь в лавках, но в самых домах видел их очень редко; кажется, они их держат за маймаченом, в расположенном как раз у его стен монгольском предместье, где возникло целое особое поселение из смеси китайцев с монголками. Дети их остаются монголами и называются эрлицзы, — что значит: двуутробный, происходящий от двух различных пород. В них выработался особенный тип: у эрлицзы лицо не так широко, глаза не так узки, острее нос, нежнее цвет кожи, вся физиономия выразительнее; они красивее, особенно женщины, способнее, подвижнее и развитее чистых монголов. Из них скорее выходят в учители, писаря и чиновники; оставаясь монголами, они окитаиваются в нравах и образе жизни.

Население это должно бы быть гораздо больше; этому мешает то обстоятельство, что женами и семействами обзаводятся только такие, которые успели составить себе хорошее состояние, а это достигается с летами, когда человек уже стареет; молодежь же вся почти живет без жен; да и из людей, давно возмужалых, большинство по скупости предпочитает пользоваться этим изредка, — если можно, почти даром, — от тех монголов, которых они ссужают товарами, или довольствуются тем, что окружают себя мальчиками и молодыми людьми, которые своим женоподобным видом напоминают им женщин.

Подходя к консульству мы увидели целый кортеж всадников, а впереди их виднелась изящная китайская тележка: это уезжал один из амбаней, сделавши визит нашему консулу. Во все время, покуда я был в Урге, амбани несколько раз посещали нашего консула, но так как эти визиты были чисто дружественные, делались без предуведомления, то и нельзя было узнать вперед, когда они будут; поэтому мне ни разу не [294] удалось их видеть; но мне пришлось два раза обедать у учителей маньчжурского языка, занимающихся с нашими учениками при консульстве, и видеть ближе домашний быт монгольских чиновников.

Обеда собственно у монголов нет. Вставши утром, они пьют кирпичный чай; иногда тут же варят мясо; потом не едят целый день, только пьют чай, молоко, заедают сухими яствами из молока, как арюл, бисалык и др. Если явится гость, то, угощая его, и сами угостятся; если этого гостя особенно почитают, то заколят сейчас барана, и тогда идет пир. Прочуяв об угощении, соберутся и посторонние. Таким образом, монголы едят, когда оголодают, не определяя времени, или когда представится случай; бедный, конечно, соображается с тем, есть ли чего поесть. Поэтому, принявши от учителей приглашение к обеду, мы должны были сами назначить время и, соображаясь с удобствами, назначили 6 часов вечера.

Оба учителя, кажется, эрлицзы: по крайней мере, они живут в маймаченском предместье. Эти личности весьма интересны сами по себе; они овладели тою ученостью, которая заключается в их книгах; несколько раз, по поручению начальства, ездили в самые отдаленные края Монголии, и, как люди очень разумные и наблюдательные, составили себе очень верное понятие о своем народе и стране, и понятие весьма неутешительное. Знакомство с русскими дало им понятие о том, что есть другие, лучшие порядки, и пришли к сознанию необходимости коренных реформ. Как горячие патриоты, они ненавидят китайское правительство. Любознательность в них развита до высшей степени: давши урок своим русским ученикам, они остаются еще долго после урока, стараясь научиться чему-нибудь от них. Они были из числа тех, которые сильно негодовали против казни инсургентов.

По жизни со всею обстановкою они резво отличаются от всех монголов — не только простых, но даже знатных и богатых. Они живут достаточно, но не богато. Во дворе чистота и порядок: хорошо устроены навесы для лошадей, деревянная кладовая; для приготовления кушанья сделана китайская фанза; достаточный запас дров и сена. А в юрте, довольно необширной, так чисто, светло и тепло, что предпочтешь всякой китайской фанзе. Она поставлена не прямо на землю, а на маленьком фундаменте, чтоб снаружи не могло нисколько затекать и чтоб не гноились нижние ее края; войлок двойной снаружи и изнутри; кроме очага, подле него же маленькая печка, [295] с трубою, выходящею вон; под низенькие нары посредством труб, идущих в земле, проведено тепло от очага и от печки. Как они сами, так их жены и дети чисто вымыты, все в чистых рубашках. Оба они молодые, молодые у них и жены, немного за 20 лет; видно, что они были красивы, но в 5 — 6 лет замужства они значительно постарели, сморщились и вообще подурнели. Не красив и костюм замужних: широкие шубы, как мешки, без разреза и без пояса; только посредством шнурвок обозначен лиф с талиею ниже пояса; две косы, зашитые в мешечки, а на висках часть волос приподнята и ущемлена между широкими серебряными пряжками, в роде гребешков; волосы чем-то сильно намазаны, будто склеены и оттопыриваются. Серьги, ожерелья, на руках кольца — все это не в состоянии скрасить рано увядшей, безвозвратно поблекшей молодой женщины. Кроме того, что вообще как у монголов, так и у китайцев женщина скоро старится именно от замужства, тут участвует и то обстоятельство, что на ее долю выпадает слишком много труда и заботы. Я видел двух княгинь, одну в Урге, другую в Кэрэлюне: они не моложе этих женщин, но видно, что живут без заботы: полные, свежия, и остаются довольно красивыми, несмотря на замужство.

Сами учители, Цуван Дорчжэ и Наинтэ, по-своему очень образованные, представляют два совершенно различные типа, как по наружности, так и по характеру. Один с длинным лицом, тонким носом, малым ртом, тонкими губами, станом тоже высок и тонок; у другого, наоборот, широкое лицо, большой рот с толстыми отдувшимися вперед губами, ростом ниже, костью широк, но крепости и здоровья в первом больше, последний все жалуется на грудь. Дорчжэ присутствовал при казни и вынес оттуда озлобление и чувство мести; Наинтэ, как заговорят только о казни, затыкает уши, но находит оправдание беднякам-палачам, и винит во всем жестокий закон; не признает вообще смертной казни, тогда как первый допускает казнь, но возмущается несправедливостию.

Так эта безразличная, повидимому, толпа заключает в себе множество крайне разнообразных типов и характеров, стоит только присмотреться ближе. Впрочем, нельзя не признать, что в них все-таки больше однообразия, чем в нас и других народах Европы. Когда мы были в Кэрэлюне и ходили по городу, то некоторые вслух заявляли: «какие они страшные, все разные!» Действительно, из шести человек, ходивших тогда в городе, у нас и двоих не было одинаковых. [296]

Оба обеда были одинаковы, с тою только разницею, что на первом обеде у Наинтэ нам прислуживал хозяин с хозяйкой и один из его учеников, монголов, и под конец только явились певицы и музыкантши, а у Дорчжэ — музыкантши и певицы были с начала до конца пира, и поочередно подносили нам питье, а хозяева угощали только едой. На втором обеде труднее было отказаться от питья, поэтому и беседа шла живее. Оба раза мы засиживались от 6 часов за 12.

Не стану говорить об обеде, потому что он был совершенно в китайском вкусе, поэтому уже известен из прежнего; разнился только тем, что вначале мы пили кирпичный чай с затураном, т.-е. заправленный мукой, поджаренной в масле,. и с молоком, потом чай байховый с русским сахаром, и в числе мясных блюд поданы были целиком баранья грудинка и ребрушки, испеченные на рожне. Музыкантш было четыре: одна играла на скрипке, помнится — о трех струнах, и притом волосы, натянутые на смычке, продеты были между струн, а самый лучок был снизу, и скрипка держалась на полу, как контрабас; другая играла на балалайке, третья — на инструменте в роде арфы, а четвертая явилась позже с цимбалом.

Хозяин, встретивши нас у ворот, повел во двор; там приняли у нас лошадей (нас было пятеро: кроме меня, два ученика, секретарь и урядник), и у самой юрты жена с двумя детьми-мальчуганами. В юрте нас усадили на приготовленные места, по правую руку от хозяина. Прежде всего шло угощение чаем, что с морозу было очень кстати. Разговор шел сначала об интересах дня, а этот интерес заключался в производствах в чины и наградах в чиновном мире. Рассуждали о том, кто награжден по заслуге, кто — нет; о причинах особенной приязни правительства к одному, и неприязни к другому; особенно занимало то обстоятельство, что старший адъютант Цецен-хана получил такой чин, в котором хан не может ему ничего сделать, тогда как его адъютант должен быть только исполнителем его воли. Разговор о чинах и разного рода назначениях занял нас более часа. Тут мне припомнилось, что и у нас теперь в чиновном мире интерес сосредоточивается на том же и идут такие же разговоры о производствах в Новый год. А между тем поставлен столик и покрылся множеством тарелочек. Не по-монгольскому, а уж по-русскому обычаю нам поднесли вина перед обедом, и не в маленькой чашечке с наперсток, [297] а с добрую рюмку. Музыкантши поместились против нас, заиграли и запели; а с каждой переменой кушанья одна из них подходила к нам, и, став на одно колено, подносила вино. При питье шли поздравления и пожелания: хозяин говорил целые спичи, мы старались ему вторить, не забывали и музыкантш. Блюдо сменялось блюдом, чарка погоняла чарку, становилось теплей и веселей, музыка делалась живее; но, к удивлению нашему, прекрасные монголки пели только китайские песни и, по-видимому, одинакового содержания и однообразные по мелодии. Все песни были эротического содержания и веселого характера: особенно часто слышались звуки: мяу, тяу, в роде кошачьего мяуканья; произношение в нос, и вообще мелодичного мало. Напрасно мы просили спеть нам монгольскую песню; оказалось, что монголки не знают своих родных песен, да и не любят. Наконец-то они припомнили одну, которая по духу близко подходит к китайской. Вот ее дословный перевод (Эта песня, равно как и приведенная выше о "Гыгэне", и еще одна, которая будет помещена ниже, переведена мне учениками при консульстве, Мосиным и Зодбоевым; а записанными я их нашел у Я. П. Шишмарева. Припев бам-бурмими — не имеет никакого значения и повторяется после каждого стиха. Для понимания, предлагаю толкование некоторых слов: бурдюки — кожаные мешки или большие фляги, в которых держат молоко; хойлык — птица и кличка собаки; хадаки — куски шелковой материи. Путь, который здесь указывается, идет по дворам, потому что там в улицах переулков нет, а сплошь идет частокол очень далеко).

Ты зачем ко мне не ходишь? — Бам-бурмими, бам-бурмими.
Иль дороги в нам не знаешь?
Научить тебя должна я?
Приходи к ламе Дымчику,
От него спустись на речку.
Через речку перешедши,
Заходи к ламе Голчику.
Рядом с ним и наша юрта
За высоким частоколом.
Тихо лестницу приставив,
Перелезь; но берегися!
Пес наш чуткий и залает.
Ты окликни: «хойлик! хойлык!»
Если-ж кинется кусаться,
Брось ему кусочек сыру;
Пока съест, ты будешь в юрте.
Но и здесь не безопасно!
Чутко спят мои родные;
Берегись, чтоб не проснулись. [298]
Обойди за бурдюками,
И к моей постели тихо
Подойдешь, и приподнимешь
Одеяло из мерлушки,
А другое из козлины...
Там уж нечего бояться...
Оставайся до рассвета;
А как будем расставаться,
Подарю тебе на память
Хадаки-самба цветные,
И еще платок цветной
Подарю я на прощанье.

Больше мы не могли добиться от них ничего. Но они так усердно занимались делом угощения, так ласково и нежно упрашивали, что мы, конечно, простили им охотно это незнание.

Видя наше сильное желание услышать монгольские песни, хозяин призвал своего родственника — старика, который дал нам понять и почувствовать монгольскую поэзию и монгольскую мелодию.

Одна песня — Дагн-хара, (вороной годовалый жеребенок) особенно хороша как по содержанию, так и по мелодии. Мне тогда показалось, что она переведена у Тимковского, и потому я не попросил мне ее перевести; только после я увидел, что ошибся и что у Тимковского ее нет; поэтому я не могу теперь представить ее перевод, хотя не теряю надежды получить его со временем. Между тем она замечательна тем, что нет ни одного края в Монголии, где бы ее не знали: я слышал ее от забайкальских бурят, от Чахара (в южной части Монголии), на Косоголе, и помнится, что она поется также и у калмыков. Мелодия ее необыкновенно характерна и нежна. Начинаясь тихо с низкой ноты, она восходит по целой скале выше и выше, сильней и сильней, и потом вдруг, без всякого перехода, возвращается к той самой тихой, низкой ноте, с которой началась; затем, почти не прерывая голоса, с легким переходом, певец опять поднимает постепенно кверху, и, поднявши еще выше прежнего, протягивает эту последнюю высокую ноту, так постепенно ослабляя, что не заметишь когда звук этот замер. Певец молчит, а вам все будто слышится эта последняя нота где-то вдалеке или внутри вас.

Кроме этой песни и приведенной выше о «Гыгэне», старик пел нам еще одну песню: Шубу-убугун — старик-птица. Она также очень оригинальна; смысл ее местами тёмен: может [299] быть, тут есть пропуски или неверности, а может быть, это просто следствие некоторой неясности в самой мысли монгола, которую он хотел выразить в песне. Вот она;

«Зачем вы, крылатые птицы, в благодатное время теплого лета с криком: «га-га-га!» летите сюда с безграничного океана?»

— По древневременному предопределению три летние месяца сопровождаются ясными днями и тихой погодой: нам приятно тогда наслаждаться на берегу у синего моря.

«А зачем в осеннее время вы снова летите обратно?»

— Когда с неба падает клочьями снег и покрывает теплую землю, мы предпочитаем лететь тогда в теплые страны, где нет ни зимы, ни морозов.

«А весной вы опять сюда прилетите?»

— Напрасно, старик, ты спрашиваешь нас, однообразно пернатых: не нам рассуждать о тон, что не нами поставлено раз навсегда. А чтобы значило, что человек, живущий да своей воле и в полном довольстве, под старость слабеет рассудком? Всему есть предел и указан порядок всему миру.

Не личную грусть, а какую-то неопределенную, широкую тоску и раздумье нагоняет на вас монгольская песня. Старик замолк, и все в молчании, будто задумались о чем-то: хозяин молча потягивает свою гамзу, уставив глаза на жар, подернувшийся пеплом, потому что за пением забыли подкладывать дров; не шевелятся дети, прижавшись к отцу, и никому не хочется прервать эту тишину и раздумье.

Первый очнулся хозяин; снова пошла круговая чарка; заиграла музыка и замяукали прелестные певицы свои бессмысленные, веселые песенки; пошла живая беседа; все будто проснулось.

Близко полночь; а разгулявшийся хозяин не пускает нас: «Останемся до утра — уговаривает он нас — и музыкантши останутся с нами; еще так уж не будем веселиться».

«Ваше благородие!» — жалобно обращается ко мне урядник: «Что это такое? пьем-пьем, все брюхо распучило, а толку никакого нет!»

Действительно, мы пили тарасун, не переставая, часов шесть, а опьянения большого ни в ком не было заметно; все были только необыкновенно веселы; а русскому человеку этого мало: ему хочется пить для того, чтоб напиться, чтоб одичать или себя не помнить.

Да, такого рода пьянство чисто наша оригинальная черта. У монголов пьянство поголовное летом. Тогда они каждый день гонят водку из молока, и часов с 10-ти утра, как [300] только выходит котел, начинается попойка. Пьют до тех пор, пока выпьют все; каждый курит вино для себя, а кто придет — пьет вместе; но как скоро выпили свое, купить негде, да и не водится покупать его; поэтому поневоле делается перерыв и организм отдыхает. К тому же опьянение от него не так сильно и скоро проходит. Летом с монголами нельзя почти никакого дела иметь, потому что они каждый день пьянствуют; но как только наступила осень, перестали доиться кобылы и коровы, пьянство кончено. Таким образом, монгол не может предаваться пьянству круглый год; упивается не так сильно, как с нашей водки, и не пропивается, потому что пьет свое вино.

Перешло за-полночь, тогда только мы могли отделаться от гостеприимного хозяина. Ему была тоже приготовлена лошадь, он проводил нас из предместья, а дальше дал нам проводника, который поехал впереди с фонарем. «Белый месяц» не оправдывал своего названия: он не светил, и, при бесснежьи, кругом было так черно, что действительно легко было если не сбиться с дороги, то попасть куда-нибудь в овраг. Мы, впрочем, домчались быстро; у ворот окликнул нас часовой и пропустил, после того как урядник ответил ему лозунг.

Долго потом вспоминался нам этот маленький пир: добродушие хозяев, безконечное угощение, навевающие раздумье песни старика, веселая, вполне застольная, музыка монголок, их красивые лица и ласковое угощение.

Воротимся опять к китайцам. Последние три дня идет театр. С полдня труппа актеров дает уличные представления, обходя кругом весь город; часа в 2 они собираются уже в здании театра. На небольшой четвероугольный двор, рядом с помещением заргучея и между другими каменными постройками, выходит здание в роде павильона: с той стороны, с которой он выходит на двор, стены нет, и аршина на два от земли помещается сцена, т.-е. помост из досок, и под крышей, ни декораций никаких, ни занавеса нет. Тут же у одной стенки помещаются музыканты: один скрипач, другой флейтист, а третий бьет палочками по деревянной доске; а по другую сторону сидит посторонний зритель. Актеры входят сзади через боковую дверь; выступление их возвещается музыкой и особенно сильным ударением в доску. Публика помещается, стоя на дворе; у одной стены сбоку только лавки, на которых сидят женщины, в красных и голубых шубах, набеленные и нарумяненные, и издали довольно красивые. В одном углу двора [301] нечто в роде беседки с помостом на высоте сажени: это помещение для заргучея, чиновников и других более почетных лип; тут же помещаемся и мы, русские. Купцы приходят сюда не надолго, и предпочитают, кажется, оставаться внизу в толпе, которая очень одушевленно относится к сцене, предаваясь неудержимому смеху, по случаю курьёзных сцен, острот и выходок актеров.

Театр продолжается с двух часов и до семи вечера без перерыва: сцена идет за сценой, пьеса за пьесой. Не зная языка, конечно, нет возможности следить за представлением, особенно на китайской сцене. Так, напр., какой-то старичок выходит с метелкой в руке, бегает по сцене, машет метелкой по воздуху и по стенам: это изображаются кумирня, и старичок, хэшен — монах или вообще служитель храма, обметает пыль с кумиров, предполагаемых здесь. Затем входит какой-то пожилой уж толстяк и орет, как будто ругается; он видимо пьян, поднимает ноги кверху, машет руками, скачет, как козел; другие два молодые человека держат его под руки, уговаривают и, как будто, хотят увести; сцена эта длится с 1/4 часа; потом он садится тут-же в сторонке, — это значит, что его уж нет на сцене, на которой происходит нечто новое: ставят стол, на него стул; приходит какой-то урод с черной рожей, с красной бородой, с рогами, с разинутой пастью, с рядом длинных торчащих зубов. Отдыхавший актер опять начинает изображать пьяного; опять ломается, кричит, шатается; но вдруг взглядывает на чудовище, пугается, дрожит, падает на брюхо и кричит благим матом: это оскорбленное божество выступило во всем грозном виде и навело на него трепет. Безчинника хотят казнить; но он и все родные вымаливают прощение, и пьяница обещается, конечно, никогда не пить и не буйствовать.

Сидевший возле меня заргучей старался мне растолковать смысл всего происходившего на сцене; но он, природный пекинец, не совсем понимал шаньсийский жаргон актеров, и потому многое оставалось и для него не совсем понятным, особенно многие остроты и выходки, на которые так усердно отзывалась нижняя публика.

Самая сцена вовсе не помогает вам понимать происходящее. Выходит, например, женщина (конечно, наряженный мужчина), за нею еще две женщины и мужчина; все они идут друг за другом, поднимая высоко ноги и хлопая себя по заду хлыстами; ходят они таким образом кругом сцены, потом [302] садятся на пол: это значит, они приехали верхами и потом слезли с лошадей. Или: усиленный писк и треск музыки предваряет вас, что имеет произойти что-то необычайное, и действительно выходит какой-то воин в черной маске с мечом, с пикой, с топором на длинном древке: кричит и машет оружием во все стороны; затем музыка гремит еще шибче, и из двери выскакивает огромная лягушка вся в пятнах: желтых, коричневых и зеленых, рот красный, передния лапы короткие, задния длинные, она скачет на задних ногах; но зачем у нее длинный-длинный хвост? Это оказывается тигр. Начинается сражение с тигром: несколько раз они убегают со сцены и опять возвращаются, наконец, тигр убит. Сцена эта так нравится публике, что заставляют ее повторить три раза.

Три дня я ходил в этот театр, высиживая часа по 4; впрочем, мы выходили, хоть сцена и продолжалась, занимались своей беседой; заргучей то и дело угощал нас то чаем, то лакомствами, мы угощали его. Не понимая вполне содержания пьесы, я мог вынести понятие только о сюжетах, занимающих китайцев.

Главные сюжеты их любовные сцены, сопровождаемые самыми скандалёзными и смешными приключениями; жены и мужья непременно имеют любовников и любовниц и обманывают друг друга; все мужчины непременно ловеласы, и ни одна женщина не устаивает против их ухаживаний. Но в каждой почти пьесе непременно является суд, кого-нибудь засуживает, и непременно кого-нибудь казнят, и иногда несколько человек; бывают, что является спасительница кого-нибудь из них и уводит его или подменяет другим. Казнь совершается так: кладется бревно, изображающее плаху, подлежащий казни подходит, ложится, и кладет шею на плаху; палач махает над ним картонной секирой, при этом припрыгивает и кричит что-то, а казненный вскакивает и бежит за сцену. Любят они также воевать; иногда фехтуют палками, при этом кувыркаются и кривляются.

Смотря, с каким удовольствием изображаются и совершаются казни на сцене, я думаю, не здесь ли отчасти развивается в китайских актерах способность и, может быть, даже страсть в казням? Между сценой и жизнию у китайцев существует тесная связь; все пьесы, если не вполне, то в отдельных сценах, в характере действующих лиц и их отношениях, воспроизводят просто обыденную жизнь китайца. [303]

Наконец, пришел и фонарный праздник. Мы получили приглашение от заргучея быть на этот праздник у него, так как вечером должно было произойти одно представление прежде всего у него на дворе. Представление это особенно интересно, потому что с ним непосредственно связан фонарный праздник.

Мы усаживаемся на галлерее заргучеевой квартиры; перед нами двор освещен разноцветными узорными фонарями. В ворота входят 6 лодок: они изображают из себя фантастических рыб и украшены не менее фантастическими травами и цветами; сверху балдахин, с боков фонари, также в виде каких-то животных. В каждой лодке сидит человек: он собственно стоит пролезши через дыру в дне лодки и таскает ее на себе, но ног не видать, потому что лодка до низу занавешана. Впереди идет какой-то старик в изодранном кафтанишке и в шляпе, в роде нашей крестьянской, с длинной бородой; он бегает по двору, семеня ногами и держа весло, так как будто править им в лодке; лодки плывут за ним, виляя так, что выходит фигура цифры 8; они делают это несколько раз, так что кажется, будто много лодок, и потом становятся в ряд. Затем выходят два человека, рассуждают о чем-то с жаром, сопровождая каждое слово обыкновенною их неуклюжею, смешною жестикуляцией, потом начинают суетиться, бегают и будто ищут кого-то. Лодки опять начинают по-прежнему маневрировать, и наконец, уходят. Тоже самое проделывают они по целому маймачену: среди темной ночи, целое почти население рассыпалось с фонарями, дома освещены, горят огни, фонтанки рассыпают струей искры, ракеты взлетают и хлопают, везде крик, шум — все это, в своем роде, оригинально и красиво.

Китайцы, к которым я обращался за разъяснением всего происходившего на сцене и о поводе установления этого праздника, не могли сказать мне ничего определенного; но после я нашел объяснение в записках французских миссионеров при пекинском дворе, и объяснение это, по смыслу всего, что происходить на празднике, должно быть верно. Мы берем это сведение из русского перевода, сделанного в 1787 г. ("Записки, надлежащие до истории, наук, художеств, нравов, обычаев и проч. китайцев, сочин. проповедниками веры христианской в Пекине. На российс. яз. перелож. в 1737 г., губернии московской, клинского округа, в сельце Михалеве." М. в университетской типограф., у Н. Новикова. 1788 г. Т. V, стр. 69-60).

У китайцев был знаменитый философ Киу-Пинг или Шу-Юэн, который удивлял всех глубиною мысли и [304] необыкновенным природным красноречием; он был в то же время и поэт; поэзия его была преисполнена самого нежного чувства, и вообще слог его сочинений был легкий и изящный. Эти качества обратили на него внимание императора, который призвал его во двору и поручил ему сообщать царские повеления областным начальникам и другим провинциальным чиновникам, для чего требовалась необыкновенная ясность и благоразумие. По наговорам, однако, он был удален от двора. Это так огорчило философа, что он удалился вовсе из пределов китайского царства и поселился у самой границы, где и предался исключительно литературным занятиям. Там он написал знаменитую элегию Ли-сао, «извлекающую слезы у читателей». Клевета не дала ему покою и здесь: его оклеветали в затеваемых будто бы им оттуда кознях против царя, за что он подвергся ссылке внутрь болота, недалеко от берегов р. Кианга. В этом заточении он написал еще девять элегий; но в то же время отдается крайне мрачному настроению, и в таком настроении однажды навязывает себе на шею камень и бросается в реку. Народ, узнавши о таком печальном конце любимого всеми изгнанника, стекается отовсюду; собирают все лодки ищут его днем и ночью в продолжении нескольких суток; но поиски оказываются напрасными. В память этого несчастного события в 5-й день 5-й луны установилось «торжество на лодках».

Через два дня после этого я ехал уже в Кяхту.
Нажмите, чтобы раскрыть...

Ондатр · 9 дек 2020

Тибет

Здесь мы наконец находим чистопородное позднесредневековое зрелое государство без признаков кризиса и без малейших следов модернизации )
Европейцам въезд туда был запрещён (и естественно, раз так, они стремились туда проникнуть всеми правдами и неправдами) )
Но один неравноправный торговый договор у Тибета был. С Непалом.

Территория страны (с примерно 5 млн. населения) делилась на две части - большая была теократическим государством во главе с далай-ламой, меньшая (но не намного) - г.о. на востоке - делилась на многочисленные самостоятельные княжества (в Кхаме было 18, кажется) подчинённые сычуаньскому наместнику.

Ондатр · 9 дек 2020

Цин была представлена в Лхассе амбанем. В условиях повергшего империю кризиса, его функции стали в основном надзорно-контрольными. Амбаню подчинялись войска - г.о. охранявшие Лхассу и основные дороги. Пользуясь ослаблением власти кхамские княжества затеяли войну. Но она была пресечена войсками далай-ламы. Это тибетское войско состояло из трёх тысяч солдат в панцирях, с луками, мечами и старинными мушкетами.

Ондатр · 9 дек 2020

В Тибете существовал разветвлённый бюрократический аппарат. во главе была коллегия четырёх калонов (министров) им подчинялись два ещё две коллегии, одна из которых ведала всеми духовными делами, а другая всеми светскими.
Светские административные должности занимали дворяне, жаловавшиеся за службу поместьями с крепостными (до 5000 дворов). Фактически эти поместья были наследственными, т.к. в каждом поколении семья выставляла чиновника, а то и двух. Большинство младших членов шли в монахи ("ламы").
монахов было исключительно много (в 1882 г. во всём Тибете 760 000 монахов в 2500 монастырях , в т.ч к господствующей Церкви - гелугпа относилось 491 242 монаха в 1026 монастырях). Большинство монастырей гелугпа были филиалами четырёх великих столичных или панченламского, т.е. можно говорить о монашеских орденах. Немало филиалов было и у бутанских "красношапочных" монастырей.
в иерархии полсе далай -ламы следовал панчен-лама (владелец удела), потом тулку-настоятели четырёх великих монастырей, дальше 50-60 тулку-аббатов (было и много других, неправящих, тулку низшего ранга).

фактически при малолетнем далай-ламе 12-ом власть принадлежала т.с "раде" из высших чинонков, столичных аристократов и настоятелей двух великих монастырей. с 68 г. фактическим главой правительства был "министр двора" Пэлдэн Донруб- человек суровый и жестокий.

list · 9 дек 2020

Ондатр сказал(а): ↑

Здесь мы наконец находим чистопородное позднесредневековое зрелое государство без признаков кризиса и без малейших следов модернизации )
Нажмите, чтобы раскрыть...

почему "наконец"? ) хотя феномен редкий сам по себе. тибетцы ещё более закрыты и консервативны, чем японцы. и до сих пор не приветствуют какое-либо вторжение цивилизации, тем более что вторгается она слишком бесцеремонно и разрушительно
их можно понять. им без "мира" лучше

Ондатр сказал(а): ↑

Но один неравноправный торговый договор у Тибета был. С Непалом.
Нажмите, чтобы раскрыть...

и какой же предмет послужил исключением? ) в чём была неравноправность?

Ондатр · 9 сен 2023

Основным занятием населения было земледелие (иногда ирригационное - с небольшими частными водными системами). примерно 15% были кочевниками. часто в одном племени часть занималась земледелием, часть отгонным скотоводством. были и независимые разбойничьи племена (как голоки).
земли были были или государственными или монастырскими, или поместными, или княжескими. крестьяне обязаны налогами, повинностями, барщиной и оброком. общинам принадлежали обширные угодья. общины объединялись в племена с наследными вождями, выше были округа с замками - числом 52, во главе каждого стояло два губернатора - светский и духовный.
в отличие от монастырей. города были малы и немногочисленны. в Лхассе жило ок. 20 000 (не считая паломников, которых всегда было больше горожан).
дома были каменными, двух-трёх этажными с плоской крышей.
торговля была довольно оживлённой, но б.ч. натуральной. главной денежной единицей служил брикет чая. чай был основным товаром ввозившимся из Китая, и реэкспортируемым в Индию. выозились г.о. продукты скотоводства (но и бор, благовония, пряности, лекарства, буддийские книги).
богатых купеческих тибетский семей было всего три. в основном торговлю с Китаем контролировали китацы, с Индией - непальцы, а внутреннюю мусульмане-кашмирцы, осевшие в Лхассе.

Ондатр · 9 дек 2020

list сказал(а): ↑

почему "наконец"? )
Нажмите, чтобы раскрыть...

до сих пор нам такие не попадались ) ближе всего Корея, но там кризис был налицо.

list сказал(а): ↑

и какой же предмет послужил исключением? ) в чём была неравноправность?
Нажмите, чтобы раскрыть...

это была калька с договором навязываемых западными державами. непальцы могли свободно ездить торговать в Тибет, тибетцы в Непал - нет. Им предоставлялось жильё и дрова на почтовых перегонах, они пользовались правом экстерриториальности, в Лхассе был непальский консул.
(пошлины были 10 %)

Ондатр · 9 дек 2020

Религиозная жизнь была весьма активна. наиболее яркие деятели были связаны с движением Риме - в Кхаме и Амдо. Оно было направлено против гегемонии гелугпа, на сохранение самых разных древних традиций и компаративистский подход.
Значительной фигурой был и мистик и философ Патрул римпоче (школа ньингма) - тоже из Кхама.

Посмотреть вложение 108541

Ондатр · 9 дек 2020

list · 9 дек 2020

вот где сила.

Ондатр сказал(а): ↑

Значительной фигурой был и мистик и философ Патрул Римпоче
Нажмите, чтобы раскрыть...

Патрул Ринпоче "Я старый пес"
Склоняюсь к стопам моего Ламы!

Когда я, старый пёс, жил в одиночестве, то мне захотелось говорить теми же словами, которые я слышал от моего достопочтимого Учителя:
Вначале, когда я встретил своего совершенного учителя, мне казалось, что я купец, который добрался до Золотого Острова, и я с усердием посвящал себя изучению различных предметов.

Позже, когда я встречал своего учителя, я чувствовал себя неуютно, как преступник пред ликом судьи, и я получал от него крепкие нагоняи.

Сейчас, встречая своего совершенного учителя, я чувствую себя с ним на равных, как голуби, спящие в храме, и я не лезу к нему слишком близко.

Вначале, когда я слышал наставления, мне казалось, что сразу же буду их применять, как голодный человек набрасывается на пищу, и я пытался их практиковать.

Позже, когда я слушал наставления, я не мог понять о чём речь, как будто слова эти были о чём-то мне чуждом, и я не мог выпутаться из общепринятых представлений.

Сейчас, когда я слышу наставления, я чувствую отвращение, как тот, кого заставляют есть собственную рвоту, и мне не хочется больше задавать вопросов.

В начале, когда я жил в уединении, мне казалось, что мой ум находится в покое, как путник, который наконец вернулся домой, и я наслаждался пребыванием там.

Позже, будучи в уединении, я чувствовал, что не могу там усидеть, как красавица тяготящаяся своим одиночеством, и я часто покидал его и снова возвращался.

Сейчас, находясь в уединении, я думаю, что это не такое плохое место, чтобы умереть, как старый пёс, который забрался для этого под навес, и я готовлю своё тело к тому, что его придётся выбросить.

В начале, когда я размышлял о воззрении, мне казалось, что чем выше оно будет, тем лучше, как хищная птица, которая подыскивает себе гнездо, и я раздавал всем советы.

Позже, когда я размышлял о воззрении, я чувствовал себя в растерянности, как тот, кто стоит на перепутье, и я старался не открывать рта.

Сейчас, когда я думаю о воззрении, я чувствую, что дурачу других, как старик рассказывающий детям небылицы, и я сам не очень то верю в то что говорю.

В начале, когда я думал о медитации, мне казалось, что чувства радости и блаженства переполняют меня, как при встрече мужчины и женщины с одинаковыми темпераментами, и я пытался добраться до самой её сути.

Позже, когда я думал о медитации, я чувствовал себя как беспомощный уставший человек, отягощённый грузом. - И я медитировал всё меньше и меньше.

Сегодня, когда я думаю о медитации, я чувствую себя, как будто пытаюсь удержать лист табака на крохотной головке шпильки, ни секунды не могу усидеть. - И я уже не хочу медитировать.

Когда я впервые подумал о своём поведении, я чувствовал себя скованным обетами, как дикий конь, которого связали. - И внешне я всегда поступал хорошо.

Позже, когда я думал о своём поведении, я чувствовал себя как пёс, с которого сняли упряжь и который потому может бегать где ему только вздумается. - И я не соблюдал свои обеты.

Сегодня, когда я думаю о своём поведении, я чувствую себя как бесстыжая блудница, которой все безразлично. - И меня это уже не волнует.

Когда я впервые подумал о цели, я почувствовал себя как пройдоха, который хвалит свой товар, чтобы заработать побольше. - И у меня были большие надежды.

Позже, когда я думал о цели, мне казалось, будто бы она пребывала на другом берегу океана, слишком далеко. - И я желал её всё слабее.

Сегодня, когда я думаю о цели, я чувствую себя как вор, застигнутый врасплох рассветом, как будто всё пропало. - И теперь у меня нет надежды.

Когда я впервые даровал учения, я почувствовал себя как напыщенная красотка, которая ходит по базару; я был очарован и восхищён своими знаниями. - И я охотно произносил речи.

Позже, когда я давал учения, я чувствовал себя как старец, рассказывающий истории из своего прошлого; как будто я прекрасно знал Дхарму. - И я поучал всё больше и больше.

Сегодня, когда я дарую учения, я чувствую себя как разъярённый демон, который находится во власти тантрического мастера, как будто я выставляю на показ свои внутренние заблуждения. - И мне очень стыдно.

Когда я впервые проводил диспут, я чувствовал себя как бесстыдный прокурор, который ведёт процесс; прежде всего я хотел выиграть. - И меня переполняла ненависть.

Позже, когда я проводил диспуты, я чувствовал себя как порядочный человек, который знает правду и хочет её показать. - И я выпячивал свой интеллект.

Сегодня, когда я дискутирую, я чувствую себя как обманщик, которого везде много, будто бы я могу рассказать всё. - И мне за это ничего не грозит.

Когда же я начал писать, я чувствовал себя как махасиддха, который пишет дохи; слова появлялись сами собой. - И не было в них ничего надуманного и принуждённого.

Позже, когда я писал, я чувствовал себя как учёный, который сочиняет стихи; я следил за каждым словом. - И я находил красивые слова.

Сегодня, когда я пишу, я чувствую пресыщение, как кто-то, кто страстно желает написать путеводитель по дороге, которой не знает. - И я перестал тратить зря бумагу и чернила.

Когда я впервые встретил друзей, это было подобно встрече молодых победителей; мой дух соревнования был огромен. - И меня переполняли привязанность и ненависть.

Позже, когда я встречался с друзьями, я чувствовал себя как проститутка, спешащая на работу и ублажающая каждого.– У меня было много друзей.

Сегодня, когда я встречаю друзей, я чувствую себя как прокажённый, который собирается на собрание, который не похож на других людей, который им не подходит, который не на своём месте. - И я хочу быть один.

Когда я впервые увидел богатство, я был подобен ребёнку, срывающему цветы, я ощущал радость, ничего не собирая, ничего не оставляя.

Позже, когда я видел богатство, я чувствовал себя как сито, в которое льётся вода; я был ненасытен. - И всё реже и реже я углублялся в свою сущность.

Сегодня, когда я вижу богатство, я чувствую себя как старая нищенка, обременённая кучей детей, это так тягостно. – И я стараюсь его не иметь.

Когда у меня впервые появились слуги, это было так, будто бы наёмные рабочие искали работу; я чувствовал себя как работодатель.

Позже, когда у меня были слуги, я чувствовал себя как молодой монах, потерявший независимость при старом мастере. - И я уволил их.

Сегодня, когда у меня есть слуги, я чувствую себя так, будто злые собаки, ворвавшись в мой дом, уничтожают всё, что я имею. - И я склоняюсь к жизни в одиночестве.

Когда у меня впервые появились ученики, я чувствовал себя так, будто бы они приняли меня за важную личность; мне хотелось быть кем-то значимым. - И потому я делал то, что им нравилось.

Позже, когда у меня были ученики, это было так, будто гости остановились в отеле, доверившись мне. - И я старался принести им пользу.

Сегодня, когда у меня есть ученики, я чувствую себя как призываемое ими божество святой местности, которое хотят разгневать. - И я прогоняю их камнями.

Вот и конец рассказа того, кто прогоняет вас камнями.

Поэма ссылается на то, каким образом сам Патрул Ринпоче был ознакомлен с природой ума эксцентричным мастером по имени До Кхьенце. Вот как это описано в книге Согьяла Ринпоче "Книга жизни и практики умирания":

Патрул Ринпоче занимался очень продвинутой практикой йоги и зримого представления и застрял: ни одна из мандал божеств не появлялась в его уме ясно. Однажды он встретил До Кхьенце, который развел под открытым небом костер и сидел перед ним, попивая чай. В Тибете, когда видишь мастера, к которому чувствуешь глубокую преданность, принято в знак своего уважения тут же начинать простираться на земле. Когда Патрул Ринпоче начал, с некоторого расстояния, простираться на земле, До Кхьенце заметил его и угрожающе прорычал: «Эй, ты, старый пес! Если ты храбрый, то иди сюда!» До Кхьенце был очень впечатляющим мастером. Он был похож на самурая, с длинными волосами, щегольски одетый и страстный любитель ездить верхом на красивых лошадях. В то время, как Патрул Ринпоче стал приближаться, продолжая простираться на земле, До Кхьенце, все время осыпая его ругательствами, принялся кидать в него камешки, а потом и более крупные камни. Когда он оказался в пределах досягаемости, До Кхьенце начал его бить и ударил так, что он лишился сознания.
Когда Патрул Ринпоче пришел в себя, он находился в совершенно ином состоянии сознания. Те мандалы, которые он так старался зримо вообразить, самопроизвольно явились перед ним. Каждое из проклятий и оскорблений До Кхьенце уничтожало последние остатки понятийного ума Патрула Ринпоче, и каждый из камней, что ударял его, открывал энергетические центры и тонкие каналы его тела. Видения мандал не оставляли его в течение двух чудесных недель.

Нажмите, чтобы раскрыть...

list · 9 дек 2020

кто же всё-таки извне добрался до Тибета в то время? чьи это чудом возникшие и сохранившиеся снимки?

Ондатр · 10 дек 2020

Сарат Чандра Дас. индиец и английский шпион. в 81 году ) качество снимков такое плохое потому что из под полы ) рисунки его же.

Вход

1868. Высокий модерн.

Ондатр Модератор

Ондатр Модератор

Ондатр Модератор

Ондатр Модератор

Ондатр Модератор

Ондатр Модератор

Ондатр Модератор

Ондатр Модератор

Ондатр Модератор

list Модератор

Ондатр Модератор

list Модератор

Ондатр Модератор

Ондатр Модератор

Ондатр Модератор

Ондатр Модератор

Ондатр Модератор

list Модератор

Ондатр Модератор

Ондатр Модератор

Ондатр Модератор

Ондатр Модератор

list Модератор

list Модератор

Ондатр Модератор

Поделиться этой страницей

Вход

1868. Высокий модерн.

Ондатр Модератор

Ондатр Модератор

Ондатр Модератор

Ондатр Модератор

Ондатр Модератор

Ондатр Модератор

Ондатр Модератор

Ондатр Модератор

Ондатр Модератор

list Модератор

Ондатр Модератор

list Модератор

Ондатр Модератор

Ондатр Модератор

Ондатр Модератор

Ондатр Модератор

Ондатр Модератор

list Модератор

Ондатр Модератор

Ондатр Модератор

Ондатр Модератор

Ондатр Модератор

list Модератор

list Модератор

Ондатр Модератор

Поделиться этой страницей

Быстрый поиск