1868. Высокий модерн.

Ондатр · 6 дек 2020

Гонконг
главная британская база на Дальнем Востоке
население - англичане - 2600 человек, китайцы 117 000
(для китайцев действовал комендантский час)

Ондатр · 9 дек 2020

Китай. империя Цин.

государство-вселенная с населением 350 млн. человек

несмотря на то что уровень развития был не выше индийского, благодаря своим масштабам, Китай по -прежнему самой крупной экономикой мира, привлекавшей к себе взоры западных негоциантов.

торговые договора, открывшие для иностранной торговли 8 (кажется) портов и предоставившие европейцам и американцам право экстерриториальности (консульской юрисдикции), свободу предпринимательства и проповеди христианства (замечу что в Японии христианство было по прежнему запрещено), судоходства по Янцзы и пр. были заключены в 1842-60 гг., максимальный размер пошлины был установлен в 7,5%
Россия дополнительно могла свободно торговать в Пекине, Монголии, Синьцзяне.
85% торговли Китай приходилось на Британию и её колонии (на втором месте, с огромным отрывом от лидера, были США)
торговый баланс Китая был слегка отрицательным. Вывозились г.о. чай и шёлк-сырец. особые статьи китайского экспорта составляли проукция художесвтенных ремёсел и рабочая сила (только на Кубу было завезено 100 000 китайских кули, в США - 300 000)
Главными статьями ввоза был опиум и хлопчатобумажные ткани. ввоз опиума в 68 г. составил 4400 тонн (после того как в 60 г. англо-французские войска взяли Пекин, вопросов у Китая больше не было).
Главным центром где была сосредоточена торговля опиум в обмен на чай и вывоз кули - был Гонконг.торговля тканями шла г.о. через Шанхай.
китайские купцы обычно выступали как вкладчики и акционеры, их корабли по морю ходили под английским флагом, а по Янцзы под американским и записаны были на иностранных владельцев - только это спасало от чиновников и пиратов.

правила в Цин династия маньчжурского происхождения (маньчжуры к этому времени уже полностью китаизировались, но составляли привилегированную прослойку).
там был несовершеннолетний император и две императрицы-регентши - амбизиозные дамы за тридцать - Цыань и Цыси
во главе правительства стоял великий князь Гун - дядя императора.

отношения внутри этой троицы были непростыми. Цыань была "честнАя вдова" - мягкая, добрая, набожная и медлительная - она взяла на себя заботу об императоре и его воспитании. Цыси- его мать - была властолюбивой, агрессивной, любительницей роскоши инарядов, не отказывающей себе в чувственных удовольствиях. Гун - тоже был не сахар - гордый, резкий, независимый. Между ним и Цыси периодически случались стычки (например в 69 г. Гуну удалось добиться казни главного евнуха и любимца Цыси - Ань Дэхая, который перед этим унизил его перед двором)

именно гун был инициатором реформ: начиная с 61 года были учреждены 4 училища западных языков и наук с 8-летним курсом обучения и навигацкая школа. на службу были приглашены западные инструктора (английские, французские и американские - числом 91), создана обученная ими новая полевая армия , контрактная ,вооружённая европейским оружием - в 30 000 человек.. создан собственный ВПК (5 арсеналов , пороховой завод, современная верфь ). куплено и вооружено ок. 15 пароходов для таможенной службы и ещё несколько джонок оборудовано паровыми котлами. В 69 г. будет спущен на воду первый китайский боевой пароход (канонерка). были посланы студенты в США.
всё это финансировалось за счёт пошлин доставлявших 8,5 млн. лян в год (лян - 31,25 грамм серебра)

впрочем, основная часть армии и флота остались немодернизированными.

Ондатр · 6 дек 2020

Удивление вызывает не столько слабость громадной империи, сколько её способность к выживанию.
Китай был в самом разгаре династического кризиса - с перенаселением и соответствующими социальными конфликтами и деградацией управления. Человеческая жизнь в это время не стоила ничего , зато китайцы были готовы к выживанию в любой самой "кислотной" среде (за что и ценились как кули).

уже 18 лет в стране бушевала гражданская война. сменить небесный мандат пытались тайпины. фактически это была крайне нетерпимая христианская секта во главе с "младшим братом Иисуса Христа", они уничтожали всё связанное с буддизмом, убивали всех маньчжуров и громили помещиков. Они запретили проституцию, продаже невест и бинтование ног. Но это была попытка действительно создать новую династию. Запад мог бы их поддержать - но тайпины запретили опиум.
После поражения главных сил тайпины присоединились к няньцзюням - а это была просто крестьянская война. теперь у неё был тайпинский вождь.
в 1868 г. произошли последние решающие бои - повстанцы двигались двуми колоннами - одна на запад в Шэньси и Ганьсу , вторая на Пекин. Обе были разгромлены. Причём решающую роль на востоке сыграли войска нового строя.
всего эта гражданская война унесла ок 60 млн жизней (от 20 до 100 млн. по разным оценкам), параллельно происходило восстания мяо. и грандиозное восстание мусульман по руководством тариката Джхарийя. У него было много центров - главный был Шэньси-Ганьсу (с 62 г.)- там был объявлен джихад и вырезали всех неверных. покончив с няньцзунями цинские войска двинулись против дунган - теперь вырезая в Шэньси всех мусульман (западное оружие использовали обе стороны). эта война унесла ещё много миллионов человек. Второй центр был в Юньнани - где было создано мусульманское государство Дали. третий - в Синьцзяне (о нём позже)

Ондатр · 9 дек 2020

Ондатр · 6 дек 2020

ГЕЦЕ Д.

ЗАМЕТКИ О КИТАЕ

I.

История Китая, судя по тем немногим отрывочным сведениям, которые я имел возможность приобрести во время пребывания моего в этой стране, должна иметь весьма много интересного для ученой разработки. Да и может ли быть не интересна история народа развивавшегося особняком, так много пережившего, и пережившего вне всякого стороннего влияния? В исторических материялах там нет недостатка. Огромные фолианты древних сочинений, хранящиеся в китайских библиотеках, ждут только даровитого пера какого-нибудь Европейца, чтобы поделиться с нами своим таинственным содержанием. Один Англичанин, синолог, состоящий при английском посольстве, предался уже со всем усердием истинного ученого этому интересному труду, и может быть чрез два или три года мы будем иметь историю Китая. Человек этот живет в Китае и изучает его более 15 лет, знает в совершенстве южное и северное наречия Китая. Жаль только, что ни один из европейских синологов, как бы хорошо ни знал письменный китайский язык, не может знать его настолько чтобы заниматься вполне самостоятельно, без помощи природного Китайца. Без китайского грамотея не обходится ни один из них, когда дело касается [46] письменного языка. Это представляет весьма важное затруднение и в дипломатических сношениях, а тем более должно мешать делу при разработке исторических материялов, где придется многое видеть лишь чрез призму китайского воззрения.

Не менее китайской истории представляет затруднений изучение и современного состояния этой страны. Европейцу трудно войдти в круг совершенно чуждых ему понятий и оценить надлежащим образом явления этого своеобразного мира. Один из католических миссионеров, с которым я видался иногда в Пекине, определил однажды сущность китайского правления в следующих словах: l’absolutisme de tous limite par la responsabilite de chacun (деспотизм всех, умеряемый ответственностию каждого). По древнему обычаю, сам император обязан ежегодно отдавать отчет небу в своем управлении государством в присутствии народа. Этот обычай по форме исполняется и теперь, но народ, конечно, немного слышит из беседы императора с его снисходительным судьей. За то в одной из древних священных книг (Шу-Кинг), между прочим, говорится: «Желание народа есть желание неба: что народ находит заслуживающим награды или наказания, то и небо признает доблестным или порочным. Небо находится в вечном союзе с народом; и потому да будут правители осторожны и внимательны к воле народа». Есть даже особое учреждение государственных цензоров (Ду-ча-Юань), обязанных открывать злоупотребления и имеющих даже право указывать самому императору его ошибки, и что всего страннее, такие всеподданнейшие доклады объявляются в пекинской официяльной газете с объяснениями государя.

Весь административный механизм Китая управляется двумя верховными советами, состоящими при особе императора. Один из них соответствует нашему государственному совету, а другой имеет специальною целью обсуждение дел политических. Затем следуют административные учреждения, соответствующие нашим министерствам, из которых каждое управляет во своей части другими низшими учреждениями в провинциях.

Провинциями управляют губернаторы, которые имеют власть административную и судебную. Губернатору подчинены начальники уездов и выборные старшины в [47] небольших городах и деревнях. Все эти лица назначаются на три года, по прошествии которых сменяются, и правительство, смотря по сочувствию или негодованию, какое они успели возбудить своими действиями, награждает их высшим местом или чином, или лишает приобретенных прежнею службой преимуществ.

От времени до времени император посылает доверенные лица ревизовать губернии и именем его выслушивать жалобы и давать удовлетворение обиженным. Притом всякое злоупотребление наказывается тем строже чем выше стоит в иерархическом порядке лицо совершившее преступление.

В Китае нет наследственной аристократии; никакое звание не передается по наследству, и сословия не отделяются резко одно от другого. Переход из одного в другое не представляет никаких особенных затруднений. Только сословие ученых имеет особые преимущества в государстве; но и к этим преимуществам доступ открыт всякому, ибо они даются по экзамену (Абель Ремюза о сословии ученых говорит: «gens aeterna in qua nemo nascitur».). В противоположность европейским обычаям, звание приобретенное за государственные заслуги в Китае не переходит по наследству, но восходит на предков заслужившего это звание лица, повидимому, на основании того же принципа ответственности, по которому за важные государственные проступки здесь карается не один преступник, но и все его родные. Наследственным титулом пользуются только члены императорской фамилии, но эти титулы не дают никаких существенных преимуществ, кроме весьма ограниченного пенсиона и права носить желтый пояс. Занять же какую-либо должность они, как и всякий другой, могут только в таком случае, когда выдержат соответствующее испытание.

Главная язва современного Китая — страшное взяточничество, обратившееся в хронический недуг всего административного организма. Каждое место, начиная с высшего чиновника до слуги, приобретается по большей части за деньги, и потому всякий, достигнув желаемого, старается устроить свои дела так, чтобы возвратить затраченный капитал. Мандарин собирает оброк с своих подчиненных, а лакей его, да еще и не один, потому что [48] их целые стаи, не получая обыкновенно никакого жалованья, собирает пошлины со всякого кто только имеет какое-либо дело до его господина, будь этот проситель купец, или мастеровой, или просто гость, желающий засвидетельствовать свое почтение именитому та-женю (большой человек). Таким образом понемногу установилось в Китае это круговое грабительство, которое никакие меры, при существующем порядке вещей, не в силах, кажется, уничтожить. Одна из существенных причин, вызывающих взяточничество в Китае, — конечно, малое содержание, не соответствующее потребностям служащих; но нигде оно не достигло такого систематического развития как в Китае. Порок этот до того сделался общим, до того сроднился с бытом Китайцев, что дабе не возбуждает в них ни малейшего отвращения.

Вообще Китайцы, увлекающиеся только материяльною стороной жизни, снисходительно смотрят на желание обогатиться, хотя бы и не совсем безукоризненным образом, лишь бы это было сделано ловко, без нарушения китайского приличия, «без потери лица» (Я обесчесчен — по-китайски: я без лица (мсю-лянь).). Страсть к приобретению развита в них до того, что каждый Китаец за деньги готов на многое. При всем том нельзя сказать, чтобы народная нравственность представляла в Китае полный упадок. Напротив, Китайцы кротки, честны настолько же как и всякий другой народ, весьма воздержны и потому довольны и небольшим приобретением. Как доказательство особенной скромности Китайцев, может служить то, что у них в языке нет такого богатого выбора энергических ругательств как в европейских языках. Самою сильною бранью считается сказать другому: шима-дунеи (ты что за вещь?). Примеров воровства, грабежей и убийств между Китайцами весьма мало. Ссоры между собою в простом народе весьма редко доходят до драки. Для этого нужен слишком продолжительный и ожесточенный крик с той и другой стороны. [49]

II.

В Китае на все есть особая регламентация. Есть даже особое министерство церемоний (ли-пу), которое хранит кодекс церемоний и наблюдает за правильным выполнением их в государстве. Эта регламентация обнимает все отправления как общественной, так и частной жизни Китайца (Есть очень интересная в этом отношении статья в III томе Трудов членов Пекинской духовной миссии за 1857 год, в которой весьма подробно изложены домашние обряды Китайцев.). На самое малейшее обстоятельство есть своя форма приличия, и каждый порядочный человек должен знать ее, иначе рискует «остаться без лица». Вполне благовоспитанный Китаец никогда не даст промаха и всегда проговорит фразу и проделает соответствующий случаю прием. Чем выше обществом которому принадлежит Китаец, тем обязательнее для него этикет, и тем он сложнее; и, наоборот, чем ниже поставлен человек в общественной градации, тем менее обязательны для него церемонии, и тем он проще и натуральнее в своих приемах. Высокие ученые чиновники, с своими строго заученными приемами и фразами, иногда кажутся чрезвычайно смешными и уродливыми. Надутые своею ученостью, мандарины нередко положительно невыносимы с их чванством и ничем непоколебимым сознанием своего превосходства.

Грамотность в Китае чрезвычайно распространена, и редкий мужик не знает китайской письменности, по крайней мере настолько, насколько это необходимо для его обихода. Своеобразная китайская цивилизация до того охватила весь быт китайского народа, что трудно себе представить, чтобы Китайцы когда-нибудь отказались от тех форм, в которые вылилась их гражданственность в продолжение многих веков. Далеко еще то время, когда в жизни китайского народа хотя сколько-нибудь заметна будет перемена вследствие европейского влияния. Все у них, [50] начиная с преданий и обычаев, которых она свято придерживаются, и до самого языка, мешает перенять европейскую цивилизацию.

Письменный язык их имеет до 80.000 знаков, из коих каждый выражает какое-нибудь понятие, и потому полное изучение письменности составляет немаловажный труд для Китайца, ибо для этого он должен быть знаком со всеми философскими сочинениями — источниками познания письменного языка. Узнавая знак, Китаец знакомится и с новым понятием, так что чем он развитее, тем большее число знаков должно быть ему знакомо. Многие полагают, что китайский письменный язык до того труден, что над изучением его Китаец работает почти целую жизнь. Это не совсем справедливо, потому что китайские ученые изучают не собственно язык, а литературу, и приобретая таким образом познания, обогащают в то же самое время и язык, усвоивая вместе с понятиями и новые знаки, так что знающий в совершенстве письменный язык есть непременно, вместе с тем, и самый ученый Китаец.

Китайский язык, как язык тонический, представляет, и чрезвычайно много неуловимых для непривычного слуха тонкостей, имеет весьма много таких звуков, которые соответствуют нескольким десяткам знаков или понятий: так, например, слово бин имеет множество значений, не имеющих даже никакого соотношения между собою. Иногда это слово значит солдат, иногда лед и т. д. В письменном языке каждому из этих понятий соответствует особый знак, в разговорном же этот звук бин, смотря по значению, приобретает известную интонацию и обстановку фразы.

Разговорный язык во всяком случае несравненно легче для изучения чем письменный, тем более что в нем нет ни склонений, ни спряжений, ни различия родов. Так как источник познания письменного языка один, то письменный язык один и тот же во всем Китае; что же касается до разговорного, то он до крайности разнообразен по произношению, так что жителя Пекина за пятьдесят верст от города уже не совсем понимают, а в Кантоне, например, он уже должен учиться местному наречию. Есть, однако, [51] и разговорный общий язык, как называют его Французы, — le mandarin, которым говорит высший класс чиновников.

Замечательно, что там где установились постоянные близкие сношения Китайцев с Европейцами, как, например, в Кяхте и Кантоне, образовался свой средний язык, употребляемый между торговцами, — китайско-русский и англо-китайский. В особенности в Кантоне, где почти всякий Китаец знает коммерческий англо-китайский язык (многие говорят также и по-английски), этот средний язык достиг известной степени систематического развития. Что же касается до разговора кяхтинских Китайцев с нашими купцами, то это не более как набор некоторых русских и китайских слов и фраз, которые всего чаще приходится употреблять в торговых сделках.

Китайский язык мягок и довольно приятен для уха, и далеко не таков как иногда копируют его в Европе, набирая всевозможные шипящие и в особенности звенящие звуки. Правда, цин-цин приходится, слышать нередко в Китае при каждой встрече двух знакомых, которым вздумается приветствовать друг друга. Это приветствие сопровождается самою утонченною любезною улыбкой, потряхиванием перед собою кулаков, сложенных вместе, и легким приседанием.

В Китае на многом заметны следы бывшего когда-то просвещения, заставляющие полагать, что было время когда Китайцы знакомы были хотя с начатками некоторых наук; но на всем, что сколько-нибудь свидетельствует об учености Китая, лежит печать глубокой древности. Все что находим там сколько-нибудь замечательного в этом отношении, относится ко временам давно минувшим. Во всем, что производит современный Китай, незаметно ни малейшего прогресса; как делалось за сто, за тысячу лет, так делается и теперь, теми же способами и на тех же основаниях, которые выработаны Бог знает когда и сохранились только с помощию предания, а не путем вечно идущей вперед науки. Оттого много есть таких предметов древности, которых Китайцы не могут производить теперь, потому что необходимое для того знание было достоянием одной какой-нибудь семьи, которая вымерла и похоронила его с собою. Видя способы и средства [52] употребляемые Китайцами при разных производствах, как например: при сплавке металлов, составлении красок, разработке мин, добывании соли и т. п., невольно приходишь к мысли, что все это имеет научное основание. Но куда же девалась наука, и отчего она перешла в мертвящие стороны рутинного ремесла, которое, не будучи освещаемо ею, не только не может развиваться, а необходимо должно идти к упадку, как это мы и видим в Китае?

В настоящее время вся китайская ученость ограничивается изучением китайской литературы и литературы философской. Основою китайской философии служит сочинение Кон-фу-дзи. Многие причисляют это учение к числу религиозных. Но это ничто иное как нравственная философия, чуждая всякого религиозного оттенка и обнимающая вседневную жизнь человека. Кон-фу-дзи старается даже миновать вопросы о Боге, о будущей жизни, и относительно этих предметов отделывается общими местами. Иногда попадаются положительно темные места, в которых, по нашему, нет никакого смысла, но над которыми задумываются глубокомысленные ученые Китайцы, и каждый толкует по своему. Таких мест не мало, а толкователей еще более.

Впрочем, Кон-фу-дзи, в настоящее время, по оригиналам почти не изучается. Император Кан-си (сам писатель и стихотворец на двух языках: манчжурском и китайском) приказал признавать комментарии Чу-фу-дзи, чистого материалиста, за единственно истинные и верные. С тех пор весь Китай учит эти комментарии, и познание их, а не Кон-фу-дзи, дает при настоящей династии ученые степени. Однако, есть школа, очень небольшая, которая отвергает идею чистого материализма Чу-фу-дзи, считает его даже недостаточным писателем и объясняет учителя по подлинникам.

Учение Кон-фу-дзи, и в особенности системы его комментаторов, естественно должны были довести Китайцев до совершенного индифферентизма в деле религии. И действительно, в настоящее время едва ли где-нибудь веротерпимость доходит до такого положительного равнодушия как в Китае.

Великолепные буддийские кумирни доказывают, конечно, что было время, когда правительство старалось поддержать одну господствующую религию; но теперь все эти храмы [53] оставлены совершенно без внимания и, приходя в разрушение, свидетельствуют, как мало заботится современное правительство о набожности своих подданных.

Высшее ученое сословие в Китае не верит ни во что и признает даже излишним терять время на религиозное созерцание. Народ также далек от положительных религиозных убеждений, но, как везде, суеверен, и потому бессознательно придерживается разных обрядов и церемоний.

В Китае допускаются всевозможные вероисповедания. Из них, кроме религии Кон-фу-дзи, главные — буддизм и секта даосов. Что касается до секты даосов, то ее основателем был философ Лао-тзё, живший за 600 лет до Р. X., при династии Чжау (Лао-тзё-тао-тэ-кианг, Le livre de la vote de la vertu, traduit en francaie par Stanislas Jalien, membre de l’Institut et professeur au College de France. Paris 1842.). Нравственное учение и система его имеют много общего с учением Эпикура. Но ученики Лао-тзё исказили в последствии оставленное им учение до того что в настоящее время секта эта, предавшись вполне невежественным суевериям, вдалась в самые грубые и нелепые обряды.

Лао-тзё, как и греческий философ, советовал не скорбеть о прошедшем, не заботиться о будущем, жить одним настоящим и в нем искать спокойствия души, умеряя, впрочем, свои желания; ибо достижение их всегда сопровождается трудом и беспокойством, причем истинное счастие уже невозможно. Это стремление достигнуть совершенного спокойствия души повело последователей учения Лао-тзё к изучению алхимии и исканию философского камня, с целью получить бессмертие, так как постоянный страх смерти неминуемо возмущает это спокойствие. Наконец, они остановились на всевозможных сумасбродствах магии. Разные ворожеи и гадатели в Китае преимущественно принадлежат теперь к секте даосов. Таким образов, последователи этого учения создали из него понемногу целую религиозную систему с самою суеверною и бессмысленною обстановкой. Современные даосы приносят духу, которого призывают, троякого рода жертвы: свиней, птиц и рыб. При этом они вбивают кол в землю и рисуют на бумаге разные кабалистические знаки, сопровождая [54] каждое движение кисти гримасами и неистовым криком; иногда к этому вокальному акомпанименту прибавляют еще литавры и котлы; и вообще, чем более желают выразить усердия, тем обряд призывания духа становится бестолковее и тем большим сопровождается шумом. Секта эта пользовалась когда-то особым покровительством китайских владык. Начальник даосов (Тянь-сы) и теперь украшен достоинством великого сановника, живет в Цзяньсийской губернии и имеет там великолепный дворец.

Когда я расспрашивал одного ученого Китайца, учителя китайского языка наших миссионеров, о существующих у них религиях, то рассказав мне о каждой из них, он заключил свой рассказ следующею фразой: Сан-киао-и-киао-пу-тун-киао-тун-ли, то есть, эти религии составляют одну, ибо религии различны, а разум один.

...
В 1687 году, с прибытием в Пекин французских миссионеров ордена иезуитов, христианская проповедь сделала большие успехи. Император открыто покровительствовал католическим миссионерам, — не по убеждению, однако, в истинах христианского учения, ибо сам оставался буддистом, а по уважению к миссионерам, личные достоинства каких он вполне оценивал и признавал пользу, какую просвещенные люди эти могли принести государству. Когда же папа Климент XI прислал в Пекин своего легата с запрещением всем китайским подданным католикам приносить жертвы на могилах предков и совершать обряды в честь Неба, то император, видя в этом посягательство на свою власть, издал указ, которым, под опасением строгого наказания, требовал от своих подданных повиновения себе, а отнюдь не воле Римского двора, не запрещая, впрочем, миссионерам проповедывать свое учение. Этим бы дело и кончилось, но настойчивость папского вмешательства довела до того, что наследник Кан-си, Юн-Чин, в 1725 г., запретил уже и самое отправление христианского богослужения в Китае, как учения противодействующего императорской власти и возмущающего спокойствие государства. С этого времени, число христиан значительно уменьшилось в Китае. [56]

В настоящее время их насчитывают около 800.000, что, впрочем, сомнительно. Во всяком случае, результат не блестящий, если принять в соображение 400 мил. всего населения и двенадцать столетий, в продолжение которых почти непрерывно проповедывалось в Китае слово Божие.

Настоящее правительство в Китае разрешило всем китайским подданным принимать христианство, и дозволило католическим миссионерам восстановить храмы разрушенные при императоре Юн-Чине. Но, несмотря на это, едва ли можно ожидать больших успехов христианства, ибо главное препятствие не столько в запрещении правительства, сколько в преодолении китайского скептицизма и положительного равнодушия ко всем религиозным вопросам. Китаец живет, как я имел случай не раз убедиться, только настоящим, и говорит, что даже неблагоразумно заботиться о будущей жизни, когда настоящая представляет так много забот. Даже там где Европейцы давно уже утвердились, и где следовательно запрещение китайского правительства не имеет никакой силы, как, например, в Макао, Хон-Конге, Манилле, Сингапуре и Батавии, дело обращения в христианство идет весьма медленно. В одной Манилле число христиан несколько более чем в других колониях, и то потому что испанское правительство установило закон, по коему Китайцы не могут жениться на тамошних уроженках, не приняв христианства. Но какое же может иметь значение такое вынужденное обращение, от которого Китайцы обыкновенно и отказываются по возвращении на родину?

III.

Выше я уже сказал, что вся ученость Китайцев ограничивается знанием отечественной литературы, и почетное звание ученого получает тот, кто выдержит установленное испытание в знании словесности. Во все времена китайское правительство принимало особенное участие в распространении этого знания, устанавливая особые правила и создавая учреждения, которые могли бы руководствовать занимающихся изучением отечественной словесности. Все [57] же другие знания считались свободным искусством, не подчинялись никаким постановлениям и не пользовались особым покровительством. При Минской династии было однако сделано исключение в пользу медицины, и учрежден медицинский приказ (Тай-и-Юань), открывший врачам дорогу для поступления, по выдержании экзамена, на службу ко двору. Для звания же частного врача, как не было в прежние времена, так не существует и теперь никаких постановлений.

Такая свобода дает полный простор шарлатанству, легко прокладывающему себе дорогу в суеверном народе. Легкий способ приобретения заманчив для всякого кто чувствует в себе призвание и способность морочить легковерных. Оттого класс врачей в Китае был всегда многочислен. Явилось множество продавателей разных секретов, и чем более таинственности в составе, форме и самом приеме лекарства, тем более оно увлекает народ.

Не все же однако занимающиеся лечением — шарлатаны; есть, конечно, и исключения. Но и эти добросовестные в своем роде медики не что иное как наши знахари, не имеющие никакого понятия о самых основных началах науки. Все теоретическое образование их ограничивается знакомством с медицинскими сочинениями, которых хотя и очень много, но которые все заключают в себе только отрывочные советы и рецепты для той или другой болезни, или отвлеченные трактаты без всякого эмпирического основания.

Все медицинские сочинения относятся ко временам глубокой древности. Самые новейшие сочинения вышли в свет не менее как за сто лет до настоящего времени. Вновь подобных сочинений уже не появляется, а только иногда перепечатываются некоторые из старых без всякого изменения, как это и сделано несколько лет тому назад с сочинением Шау-ти-бао-юань, изданном между XV и XVII столетием еще при Минской династии: в настоящее время это сочинение считается в Китае лучшим и единственным почти руководством для изучения медицины.

Анатомия совершенно незнакома Китайцам; обычай даже запрещает вскрывать трупы. О физиологических процессах животного организма они имеют самое дикое представление: огонь и вода, по их мнению, играют главную роль, [58] и все болезни они объясняют избытком иди недостатком того или другого элемента. Нельзя однако не отдать справедливости особенной наблюдательности Китайцев, благодаря которой они дошли, без правильного исследования и анатомических опытов, до многих средств весьма действительных против обыкновенных болезней, и в особенности выработали весьма рациональные правила гигиены, которые, впрочем, нарушаются на каждом шагу.

Сфера изящного также мало затронута Китайцами как и наука. Живопись их стоит на весьма низкой степени, так что положительно можно сказать, что в Китае нет художников, в том смысле как понимаем это мы. Там есть рисовальщики, иногда необыкновенно хорошо копирующие, в особенности цветы, птиц и насекомых, но ни один из этих талантов не возвышается до степени творчества. В живописи китайской, как и во всем, есть особые формы, выходить из коих считается непозволительным, и каждый из художников имеет свои стереотипные картинки, над которыми набил руку, и кроме их ничего уже не рисует.

Более искусства обнаруживают Китайцы в своих лепных и резных работах. Тут ненужно возиться с перспективой и освещением, а только придерживаться рабски оригинала, на что Китайцы великие мастера. Я видел в Тянь-дзине слепленные из глины статуетки, изображающие, и Китайцев, и Европейцев, в которых все, начиная с позы до выражения лица, чрезвычайно натурально. Между этими, почти вполне художественными, статуетками вы сейчас отличите Француза от Англичанина, независимо даже от костюма: так сумел наблюдательный Китаец подметить все особенности типа и с отчетливостию передать их в миниатюрных фигурах.

Еще ниже, как искусство, стоит у Китайцев музыка, несмотря на то что когда-то она пользовалась особенным уважением и теперь считается непременною принадлежностию каждой сколько-нибудь важной церемонии, как например, свадьбы, похорон и т. п. Древние поэты называли музыку отголоском мудрости, матерью добродетели, выражением воли богов. Музыка, по их мнению, сближает человека с Шань-ти (верховным существом), ибо делает его способным к [59] созерцанию. Но как бы то ни было, а в китайской музыке, по крайней мере современной, какую мы часто слышали в Пекине, нет даже и тени мелодии. Оркестр Китайцев есть собрание разных снарядов, какие только могло придумать человеческое воображение для истязания самого грубого слуха. Подобная трескотня не требует, конечно, никакого и учения и ровно никакой способности, а поэтому оркестры в Китае составляются обыкновенно из разных оборванцев, не имеющих определенного занятия. Танцовать под подобный шум, визг и треск, без музыкальной темы и такта, невозможно, и потому, как кажется, о танцах Китайцы и не имеют понятия. Да и не в характере Китайца такого рода движение: он все делает плавно, торопясь медленно; едет на лошади верхом или в телеге не иначе как шагом, и в крайнем случае рысцой. Их тучные лошади и мулы и не могут ходить иначе. Трудно также представить себе танцующею китайскую женщину, которая едва передвигается с места на место на изуродованных ногах или на деревянных колодках, вышиною более двух вершков, приделанных к средине подошвы.

Сценическое искусство хотя в большом ходу у Китайцев, но тем не менее находится в совершенно младенческом состоянии, несмотря даже и на то что ни один народ, как мне кажется, не обладает в такой степени способностью выражать по произволу самые противоположные чувства. Китаец создан актером; гибкость его тела и эластичность мускулов поразительны. Акробаты-фокусники, до которых Китайцы большие охотники, удивляли нас своею ловкостию, которою они могли бы поспорить с нашими европейскими, в этом роде, знаменитостями.

Каждый китайский город и даже сколько-нибудь значительная деревня имеют театр, а в больших городах их даже очень много. Там где нет особого здания для театра, сцена устраивается в кумирне. Театры устраиваются и содержатся преимущественно частными лицами. Актеры не служат при одном театре, а странствуют труппами из одного места в другое и нанимаются на время содержателями театров. Звание актера не пользуется уважением, а женщинам он даже запрещено законом, — так что женские роли выполняются хорошенькими мальчиками обыкновенно безнравственного поведения. [60]

Кроме костюмировки ни одно из правил драматургии не соблюдается Китайцами, и сцена их не производит на зрителя ни малейшей иллюзии; одна декорация остается в продолжение всей пиесы; актеры иногда рассказывают во время самой игры что должны зрители дополнить воображением. Стол, например, весьма часто принимается за высокую гору, и актер, влезая на него медленно и как бы с трудом, старается объяснить этим временное его значение.

Там где помещаются зрители, расставлены скамейки и столы, и целые семейства Китайцев угощают друг друга во время представления обедом или ужином, не очень гоняясь за содержанием пиесы. Репертуар их состоит из древних драм и трагедий исторического содержания и легких водевильных пиес. Эти последние только и сочиняют вновь, и содержание для них заимствуется из современной жизни. Сериозных драматических сочинений теперь уже более не появляется, и современные Китайцы довольствуются бесконечными драмами и трагедиями относящимися к глубокой древности.

IV.

Миролюбивые Китайцы, которым однако в былое время приходилось вести ожесточенные войны против врагов внешних и почти постоянных возмутителей внутреннего спокойствия в государстве, не выработали ничего по части военного искусства. Китайская армия, по своему вооружению и тактическому образованию, ни сколько не выше древних полчищ Кира, Дария Гистаспа и т. п. У Китайцев есть впрочем несколько военных сочинений; но все они содержат только стратегические и высшие тактические соображения, и глубокомысленно рассуждая о непогрешимости любимого своего боевого порядка, известного под названием коровьих рогов (верх искусства китайской тактики), ограничиваются только самыми общими, поверхностными советами. Все эти советы сходятся к тому что полководец непременно должен охватить неприятеля с обоих флангов разом; а для вернейшего достижения этого предлагается принимать столько различных ни к чему не ведущих [61] предосторожностей, что разве только ослепленный каким-нибудь чудом неприятель не заметит всех предварительных распоряжений.

Очень может быть (даже весьма вероятно), что все эти сочинения написаны мирными гражданскими мыслителями, а не военными опытными людьми, ибо военное сословие весьма малограмотно в Китае. Даже испытание для получения звания военного мандарина состоит только в уменьи владеть луком, управлять лошадью, метать каменьями, взлезать на стену и выделывать гимнастические штуки и позы, могущие наводить ужас на неприятеля.

Главное тактическое правило их немедленно охватить неприятеля со всех сторон, испугать его тигровыми прыжками и страшным видом. Этого, по их мнению, достаточно: до драки дело не дойдет; неприятель должен струсить и отступить. Для придания солдату страшного вида, выделывают изображения львов, драконов, тигров и т. п. на платье и на щитах. Иногда надевают с этою целью маски.

В официальных китайских документах значится всех войск в империи, китайских, манчжурских и монгольских, сухопутных — 1.232.000, моряков 31.000. Г. Тимковский, сопровождавший Русскую духовную миссию в Пекин в 1821 году, полагал числительность всех войск не более 740.900 человек, а г. Ковалевский насчитывает 330.000 линейных и до 650.000 внутренних войск, занимающих гарнизоны в провинциях. Основываясь на всех справках, которые я старался наводить при всяком удобном случае о числительности китайской армии, последняя цифра мне кажется более вероятною, в обыкновенное время. Теперь же, когда восстание понудило правительство формировать новые войска, о которых уже положительно нет никаких сведений, цифру всех войск даже и приблизительно определить весьма трудно.

Для управления армией есть особая военная палата (Тинг-пу), которая руководствуется военным уложением (Бин-пу-цзы-ли).

Войска Китайской империи разделяются на манчжурские или линейные (если можно их назвать так), состоящие преимущественно из Манчжур и частью из Монголов и Китайцев пришедших с завоевателями, и собственно китайские. Манчжурские войска находятся постоянно в [62] сборе а на службе и делятся на восемь знамен: желтое, белое и т. д. Каждое знамя делится на три отдельные части по национальностям: одну часть составляют Манчжуры, другую Монголы, а третью Китайцы. Собственно китайские войска, или внутрение, составляют одно знамя — зеленое. Оно расположено гарнизонами в провинциях и в мирное время почти не знает никакой обязанности. Китайцы вообще составляют пехоту, Манчжуры и Монголы — преимущественно кавалерию. Как те, так и другие вооружены луками, и только 1/5 всей пехоты имеет фитильные ружья. Все эти войска получают содержание от правительства частью денежное, частью натурой, а именно: манчжурский солдат, то есть рядовой восьми знамен, получает в месяц до 4 лан (Лана, если определяет ценность по весу, равняется нашим 2 р. 15 к. с.) серебра и 2 мешка рису, а китайский, зеленого знамени, в год от 1 до 1 1/2 ланы серебра и 3% мешка рису. Звание солдата, можно сказать, почти наследственно в Китае, ибо сын солдата редко отказывается от службы, если только в состоянии выдержать испытание в стрельбе из лука, для пехотного солдата, и в уменьи сидеть на лошади, для кавалериста. Срок службы считается с юношеского возраста до глубокой старости.

Китайский солдат внутреннего войска, зеленого знамени, как я уже сказал, в мирное время не имеет никаких обязанностей, носит только звание военного, получает за то содержание, и затем занимается чем хочет. Но, по общей слабости человеческой натуры, большинство этих доблестных воинов, расчитывая на кусок хлеба от правительства, уже неохотно принимаются за какое-нибудь занятие, и по большей части предаются праздности, которая незаметно заводит в игорные дома, где они просиживают целые дни, покуривая опиум, и проигрываются зачастую, до того что приходят в совершенно нищенское положение.

Одни манчжурские войска пользуются особенным вниманием правительства; они более обеспечены, несколько более дисциплинированы и составляют, так сказать, оплот Манчжурской династии. Из них отдельные части расположены в различных пунктах империи, имеющих стратегическую важность в случае народного восстания, и подчинены [63] военным начальникам чисто манчжурского происхождения. Эти начальники совершенно независимы от местных властей той провинции, где расположены их команды, и будучи облечены особою властью и доверием императора, зависят только от него. Эти манчжурские отряды и составляют, собственно говоря, постоянные войска Китая. Другие же, как например китайская пехота, рассеяны по государству и собираются только во время войны.

Манчжурская кавалерия, за исключением небольшой части ее, находящейся в Пекине, как конвой императора, расположена в Манчжурии (Значительная часть ее сосредоточена в Жахэ, загородном дворце императора, в Манчжурии, в 250 верстах от Великой Стены. В этом дворце покойный император Сян-Фынь, в последнюю войну, скрывался от Европейцев.), а монгольская живет в своей степи и кочует беспечно со своими стадами до призыва ее в случае надобности. Тогда садится она на коней, собирает кой-какое оружие и на своем иждивении идет воевать. В бытность мою в Пекине я видел проходившую монгольскую кавалерию, следовавшую из Чохарского ведомства на юг Китая, на театр войны. Нужно видеть, на что похожи были эти несчастные дойдя до Пекина. Что же было с ними и с их лошаденками когда достигли они наконец до места своего назначения!

Артиллерии я не видал, но судя по рассказам и по тем чугунным орудиям, которые я видел в складах, она должна соответствовать другим войскам, тем более что нет артиллеристов, специально занятых этим делом: каждому солдату обязательно знать обращение с орудием.

Китайский флот состоит из большого количества джонок (судов самой грубой конструкции), при 30.000 матросов. Джонки эти могут ходить безопасно только вдоль берега, и единственное их назначение действовать против пиратов, и то преимущественно по рекам; для плавания же в открытом море такие ящики весьма неблагонадежны. Двигаются они или течением, или с помощию одного паруса, а еще чаще на веслах. Впрочем есть джонки с колесами, по наружному виду нечто в роде наших пароходов, но двигающиеся едва ли не тише других судов, потому что вращать колеса больших размеров людьми чрезвычайно затруднительно. Замечательно, однако, что у [64] Китайцев давно уже заведено устраивать джонки из отдельных частей, так что повреждение одной какой-либо части не влечет за собою гибели всей барки.

При всей несостоятельности китайских войск, несмотря на смех, который возбуждает в Европейце один вид китайского солдата, отнюдь нельзя отрицать в Китайцах способности к военному ремеслу. Многие полагают, что Китаец, обладая многими качествами необходимыми для хорошего солдата, не имеет главного из них, храбрости, что он трус, и трус по природе. Действительно, народ «тот более миролюбивого, скромного, чем воинственного характера, и мало способен увлекаться военною славой. Но что Китайцы умеют быть храбрыми когда нужно, доказательством тому служит их история, представляющая много примеров необыкновенного самоотвержения (Coup d’oeil sur l’histoire de la Chine, A. Hausmann, attache a la legation de M. de Legrene. События при падении Минской династии. М. Храповицкого. Начало и первые дела Манчжурского дома. В. Горского. La Chine devant l?Europe par le Marquis d’Heryey-Saint-Dems.). Да и в последнюю войну с Европейцами разве не доказали они, что могут быть подчас смелыми и решительными? Нечего удивляться, что им часто приходилось бросать оружие и бежать от сокрушительного действия армстронговых орудий Англичан и от метких выстрелов французских стрелков, ибо что могли они сделать с своими луками и жалкими фитильными ружьями?

Настоящее во всех отношениях плохое состояние китайской армии объясняется, вопервых, продолжительным миром, и вследствие того беспечностью правительства, которое не обращало внимания на военное сословие; вовторых, самою политикой Манчжурского дома, всегда опасавшегося восстаний со стороны Китайцев. В этих видах, правительство поддерживало до некоторой степени воинственный дух только в войсках манчжурских, на которых могло положиться. Эти войска пользовались всегда лучшим содержанием, и находясь постоянно в сборе, упражнялись в военных эволюциях. Наконец, неудовлетворительное состояние военного искусства в Китае, как и вообще китайский застой, объясняется упорством не изменятm старого [65] порядка и фанатическом отвращением от всех нововведений и реформ, нарушающих древний обычай.

Последняя война с Европейцами и восстание, усиливаясь с каждым годом, убедили наконец китайское правительство в необходимости иметь обученную и хорошо вооруженную армию. Оно решилось обратить особенное внимание на устройство военной силы. С большим нетерпением ожидали Китайцы прибытия штуцеров и, орудий, обещанных Государем Императором, и чрез два месяца после получения этого драгоценного подарка китайские солдаты успели уже вполне ознакомиться с оружием, о котором прежде не имели никакого понятия. В Мае месяце 1862 года, Гуно-синь-ван делал смотр. На этом смотру присутствовало несколько лиц нашего посольства, и оказалось, что солдаты умели довольно быстро заряжать штуцера и стреляли из них весьма удовлетворительно. Генерал Стевле, остававшийся еще в Тянь-дзине до открытия навигации 1862 г., с отрядом английских войск, при котором обучались 500 человек китайских солдат, удивлялся их понятливости. По его словам, они выучивались в две недели тому для чего английскому рекруту нужно во крайней мере месяц, несмотря на то что приходилось объясняться с ними пантоминами. Адмирал Хон видел в Шанхае полк, сформированный одним авантюристом, Уордом, для действий против инсургентов, и нашел его весьма мало отличающимся от плохого европейского полка А это уже очень много, ибо люди эти были только что вооружены по-европейски и кое-как подучены на скорую руку.

Нет сомнения, что Китай имеет все элементы необходимые для образования хорошей армии. Нужно только уметь воспользоваться ими. Китаец ловок, сметлив, необыкновенно терпелив, одарен хорошим телосложением, способным выносить такие трудности и лишения, какие едва ли под силу любому Европейцу (Я говорю исключительно о простом народе; люди же высших классов чрезвычайно изнежены и хилы.). Чтоб убедиться в этом, стоит взглянуть на китайских нищих, остающихся при десяти градусах мороза под открытым небом без всякой одежды. Что касается ловкости китайского солдата, то мы имели случай видеть их упражнения с мечом и так [66] называемые тигровые прыжки, с какими, предполагается, они должны бросаться на неприятеля, и, признаюсь, не мало удивлялись необыкновенной ох ловкости, которой, нисколько не преувеличивая, может позавидовать любой Европеец. Но увы! все эти ловкие скачки и эволюции не имеют ни малейшего практического применения (Физически и нравственно Китаец многим превосходит все без исключения народы Азии, говорит сэр Генри Еллис, английский дипломат, хорошо знакомый с Персией, Индией и Китаем.).

Замечательна также немаловажная способность Китайцев к земляным работам. Баттареи их на Бай-хэ, в последнюю войну, так были хороши и до того похожи начертанием и профилями на европейские, что союзные войска, взяв их, не верили, чтобы такие работы могли быть самостоятельным произведением Китайцев, и вначале подозревали в рядах китайских войск тайное присутствие русских офицеров.

V.

Необыкновенная деятельность громадного и трудолюбивого населения Китая, богатство и разнообразие произведений и выгодное направление рек с их притоками, соединенных целою системой каналов, необыкновенно способствовала развитию внутренней торговли. Весь Китай представляет как бы огромную постоянную ярмарку. В городах вы видите целые улицы лавок и множество мелких торговцев, располагающихся под навесами или снующих с своими товарами в беспрерывно движущейся толпе. В каждом сколько-нибудь значительном городе есть большие коммерческие дома, занимающиеся оптовою торговлей, из коих товары расходятся уже по рукам мелких торговцев.

Ходячая монета в Китае — чох (соединение меди с цинком), величиной в нашу медную монету в 5 к. с. Монета эта по средине имеет квадратную дыру и нанизывается обыкновенно на веревку. В больших торговых операциях употребляется серебро и золото (последнее, впрочем, очень редко), но не в монете, а в слитках, и ценность его определяется количеством чохов за лану [67] (единица веса). За лану серебра равняющуюся по ценности пашам 2 р. 15 к. с. дают, смотря по курсу, от 4 до 6 тысяч чохов. Из всех монет, привозимых Европейцами в Китай, только мексиканские доллары не расплавляются Китайцами и имеют обращение в неизмененном виде. Но при этом каждый коммерческий дом, выпуская от себя мексиканские доллары, выбивает на них свой штемпель. Для облегчения внутренних торговых оборотов, правительством и частными банками, выпускаются ассигнации.

Китайцы ведут сухопутную торговлю с Тибетом, Бирманскою империей, Малою Бухарией, Кореей и Монголией, а морем неуклюжие джонки их достигают Кохинхины, полуострова Малаки и даже Японии.
Нажмите, чтобы раскрыть...

Ондатр · 6 дек 2020

храмы

Ондатр · 7 дек 2020

в 68 г. в стране нарастали антихристианские настроения (спровоцированные тайпинами). теперь, когда те были разбиты, население стало вымещать злобу на миссионерах и местных христианах. к печати дозволялись только конфуцианские книги. правда нашлась и группа состоятельных мирян , которые начали печать буддийской литературы для восполнения уничтоженной тайпинами.

Ондатр · 7 дек 2020

громадные потери населения в ходе гражданской войны несколько стабилизировали демографическую ситуацию, но не решили проблему. крестьянство продолжалооставаться малоземельным и его земли всё больше сокращались в пользу богачей - товарные отношения широко распротсранились - везде были бесчисленные торговые предприятия, ростовщические и меняльные конторы, ломбарды к владельца которых постепенно и перетекала земля. маньчжуры распродали большую часть своих служебных военных наделов, из крепостные обрели свободу. главной силой на местах вновь становились помещики и шэньши (дипломированные конфуцианцы). китайские генералы - победители тайпинов - стали главной военной силой.

Ондатр · 7 дек 2020

полковник УНТЕРБЕРГЕР

ПО ЗАПАДНОЙ ОКРАИНЕ КИТАЯ

От г. Тяньцзина до г. Чжэнь-цзян (Ching-kiang),

В конце 1875 года мне пришлось по делам службы отправиться из Иркутска в Шанхай и южные порты Китая на Тихом океане.

12-го (24-го) ноября я оставил Иркутск и, миновав границу около Кяхты 19-го ноября (1-го декабря), отправился чрез северную Монголию и пустыню Гоби в г. Калган, остановившись на пути несколько дней в Урге, священном центре Монголии, резиденции Хутукты (Один из главнейших святых ламайской веры, принявших человеческий образ.).

Г. Калган находится, по спуске с плоскогория Монголии, на рубеже, отделяющем эту страну собственно от Китая. Около города проходит наиболее древняя великая стена, представляющая собой обрушившийся вал с такими же башнями. Я говорю — наиболее древняя стена, так как далее, по направлению к Пекину, встречается стена, сооруженная около 1,000 лет тому назад, весьма хорошо сохранившаяся и которую обыкновенно подразумевают, когда речь идет о великой китайской стене.

От г. Калгана до г. Пекина четырехдневный переход в носилках на мулах, и я туда прибыл 14-го (26-го) декабря, следовательно около месяца спустя по выезде из Иркутска. Пробывши в Пекине до 12-го (24-го) января 1876 г., я отправился в г. Тяньцзин в китайской телеге, запряженной мулами, и чрез два дня был на месте.

Сообщение г. Тяньцзина с г. Шанхаем производится, обыкновенно, в продолжении девяти месяцев в году на пароходах, и переезд этот совершается в четверо или пятеро суток.

Навигация бывает закрыта по случаю замерзания реки Бей-хо в продолжении трех месяцев, от начала декабря до начала марта по новому стилю.

Таким образом я попал в г. Тяньцзин как раз в то [360] время, когда навигация была закрыта и мне приходилось для следования в Шанхай выбирать одно из двух: или ожидать открытия пароходного движения, или же отправиться далее сухим путем. В виду спешности, с которою мне нужно было следовать в Шанхай, я предпочел последний путь, который хотя и отнимал у меня около трех недель времени взамен четырех или пяти суток, потребных для переезда из г. Тяньцзина в Шанхай на пароходах, тем не менее давал мне возможность быть в Шанхае, при благополучном следовании, двумя или тремя неделями раньше, что для меня имело весьма важное значение.

24-го января (5-го февраля) все приготовления к дороге сухим путем были окончены, и я отправился на китайских телегах, запряженных каждая парою мулов, и имея кроме того запасную верховую лошадь, сначала по направлению на юго-запад к г. Дэ-чжау, находящемуся на Императорском канале....

Вообще говоря, хорошего переводчика трудно найти между китайцами. Китайцы, изучая при сношениях своих с европейцами иностранные языки, чаще всего усвоивают себе английский язык, затем русский и наконец французский. Китайцев, говорящих на одном из других иностранных языков, встречаем чрезвычайно мало. Английский язык на первом плане во всех открытых европейцам портах Китая, так как торговые сношения Англии с Китаем существенно преобладают над таковыми же всех остальных наций. Русский язык доминирует главным образом в Маймачине, [363] около Кяхты. Французский язык знаком обыкновенно только тем китайцам, которые посещали школы католических мисионеров. Замечателен при всем этом тот факт, что китайцы, говорящие по английски или по русски, чрезвычайно искажают эти языки, не говоря уже об особенно дурном их произношении. Этот ломаный английский язык, в который входит и примесь португальских слов, получил даже особенное название «Pigeon English» (Голубиный английский язык.). Что касается до французского языка, то китайцы хотя и говорят правильно, но произношение их также дурно.

Объяснить себе факт неправильного знания китайцами английского и русского языков можно разве только тем, что изучение их происходит главным образом с целью комерческого интереса, так как эти языки китайцам, ведущим торговые дела с англичанами или русскими, существенно необходимы, и вся цель при изучении их ограничивается стремлением быть только понятым.

Результатом является то, что язык искажается совершенно, неправильность в конструкции фраз и в сочетании слов доходит иногда до невероятных пределов, произношение ужасное, так что непривычный к тому русский или англичанин сначала и не поймет китайца, говорящего на их родном языке. Кроме того европейцы, применившись к этому искажению, не берут себе труда поправлять китайца, говорящего на иностранном языке, и даже не говорят с ним, например, на чистом русском или английском языке, а напротив того — на «Pigeon English» или на соответствующем ему ломаном русском, то есть коверкают эти языки также как и китаец, из опасения быть иначе непонятыми. Для теоретического изучения говорить по английски и по русски китайцы создали у себя особые словари.

Что касается до французского языка, то он не необходим в Китае для торговых сношений, и потому изучение его китайцами не имело бы места, если бы не существовало школ при католических мисиях. В школах же нет надобности мисионерам стремиться к скорейшему усвоиванию китайцами языка в ущерб правильности его, а напротив того — возможно лучшее изучение его дает почву подготовлять из молодых китайцев надежных себе сподвижников для пропаганды христианской религии.

Один из таких посещавших, будучи ребенком, временно одну из школ французских мисионеров, и был китаец, сопровождавший нас из Тяньцзина в Шанхай. [364]

По получении паспортов от китайского правительства на свободный проезд, нам пришлось нанять четыре китайских телеги с четырьмя проводниками и одну верховую лошадь. На этих телегах мы должны были проследовать от г. Тяньцзина до г. Цин-цзян-пу, а там уже нанять лодку для движения по Императорскому каналу до г. Чжэнь-цзяна (Ching-kiang) на Янцзе-кианге. Почтовое сообщение в Китае существует только для правительственных курьеров и для каких нибудь других исключительных случаев. Обыкновенный же проезд, сухопутно по Китаю, совершается от одного пункта до другого, смотря по местности, на верховых лошадях или мулах, носилках или наконец телегах. Способ передвижения на телегах, запряженных парою мулов цугом, есть наиболее употребительный, причем на одних и тех же мулах проходят тысячеверстные пространства, без дневок, и на них не замечается ни малейшей усталости. Так, например, пройдя на наших мулах 15 суток от Тяньцзина до Цин-цзян-пу, делая ежедневно переходы от 45-50 верст, мы в конце пути ехали часто рысью, и, прибывши в Цин-цзян-пу, мулы были настолько же свежи, что на следующей же день наши вожаки собирались тем же порядком совершить обратный путь.

Мул для Китая неоцененное животное. Обладая чрезвычайною выносливостью, крепостью ног и копыт и вообще силою, он употребляется для передвижения всевозможных тяжестей, и одинаково пригоден как для верховой езды, так для вьюка и для упряжи.

Китайская телега состоит из деревянной оси с двумя высокими колесами. К оси приделаны наглухо две оглобли. На этих оглоблях прикреплен, обтянутый бумажной материей, деревянный, наверху полукруглый, каркас около 4 1/2 фут длины, 3 1/2 фут вышины и ширины. Спереди он открыт и закрывается занавесью. Седок помещается внутри телеги, вожак же впереди на сиденье, прикрепленном к оглоблям. Для предохранения как вожака, так и запряженного мула от палящих лучей солнца, протягивается от переднего верха телеги до головы мула полотно из бумажной материи, которое впереди поддерживается наклонными, упирающимися в оглобли, палочками. Самое удобное положение в такой телеге это сидеть, как китайцы, подобравши под себя крест-накрест ноги. Всякое другое положение, вследствие короткости и узкости телеги, неудобно. Вообще говоря, путешествие в таком экипаже, для непривычных людей, по каменистой или изрытой колеями дороге, положительно пытка. Колеса у телег делаются чрезвычайно прочно и [365] хорошо оковываются, что и необходимо при тех часто убийственных дорогах, но которым приходится проезжать в Китае. Исправление их почти никогда не производится, и так как большинство дорог грунтовые, то нетрудно представить себе их состояние после нескольких дождей. Так как ширина хода телег везде одинаковая, то в скалистых местах и в камне можно видеть пробитые колеи иногда в 1/2 фута и более глубиною. При запряжке в телегу двух мулов, один из них запрягается в оглобли, а другой в постромки вперед на вынос. Возжи существуют только для мула в корню; тот же, который на выносе, управляется словом и длинным бичом. Упряжь весьма простая и удобная. Выездка мулов обыкновенно отличная, и они чрезвычайно послушно повинуются словам вожаков, которые обходятся с ними весьма кротко и редко употребляют бич. Вожаки у нас были китайские татары, которые преимущественно сосредоточивают, в северном Китае, извозный промысел в своих руках.

24-го января (5-го февраля) в 11 часов утра, я распрощался с радушным домом нашего консула в Тяньцзине и двинулся со своими спутниками в путь. Урядник, сопровождавший меня чрез Монголию, за несколько дней до моего отъезда из Тяньцзина в Шанхай, серьезно заболел. Ждать его выздоровления не было времени, а потому пришлось отправиться без него, теряя в нем во всех отношениях надежного человека.

Телеги наши вытянулись по пыльной дороге одна за другой, а вслед за ними я ехал верхом.

В одной из телег помещался г. Мильн, другую занимал китаец, нами нанятый, третья предназначалась для меня, а в четвертой находилась часть неуложенной в другие телеги клади, съестные припасы и целый пук связок медных китайских денег (чох). Монета эта, которой идет, смотря по курсу, около 800 штук на наш металический рубль, чрезвычайно неудобна в путешествии, занимая для своего помещения не мало места. Чохи, состоя из сплава меди с большим процентом чугуна, имеют четырехугольное отверстие по середине, чрез которое и проходит веревка, связывающая их в длинные пачки, каждая в 500 штук. Без этой монеты нельзя обойтись внутри Китая, так как все расчеты в гостинницах производятся счетом на чохи. Вместе с тем, выгоднее обменивать долары или рубли на эту монету в Тяньцзине или в Пекине, где в особенности мексиканские долары имеют хороший курс. Внутри же Китая, когда у нас не хватило для расплаты в [366] гостинницах чох, мы теряли при обмене наших доларов, около 30%.

Из съестных припасов было взято с собой, кроме необходимого запаса вина, целый ящик презервов, но они уже после нескольких дней настолько надоели, что мы с охотой ели приготовленную в китайской кухне пищу, а также и вареный на пару пресный белый хлеб.

Первоначально направление пути г. Дэ-чжау было на SW, и дорога шла вдоль Императорского канала, покрытого еще льдом, то удаляясь, то приближаясь к нему. Но каналу виднелось движение пасажиров и клади на топаях. Топай — это род небольших низких саней, которые по льду передвигаются весьма быстро возчиком, стоящим позади, посредством шеста, окованного железом. Императорский канал на этом протяжении около 20 с. ширины, идет извилинами и окружен с обеих сторон дамбами.

Время в пути у нас было распределено следующим образом:

Вставали мы обыкновенно в пять часов утра и уже в шесть часов отправлялись в путь. Около 11 часов дня останавливались на два часа для обеда и корма мулов, а затем двигались вперед до шести часов вечера и останавливались на ночлег. С незначительными отступлениями это был наш обыкновенный порядок в пути следования, и мы держались его до приезда в Цин-цян-пу, откуда дальнейшее движение происходило уже на лодке.

...

Путь из Тяньцзина до Дэ-чжау пролегал по разнице, сплошь занятой пахатными полями. На всем этом протяжении, при густом [369] населении местности, приходилось постоянно находиться в виду нескольких деревень. Не смотря на это, ландшафт представлял, в это время года, унылый и мертвый вид; все было пусто и голо, и только разбросанные по полям отдельные кладбища придавали некоторое разнообразие для глаза. Вообще китайские поселяне хоронят покойников на своих же полях, возвышая над могилой конический холм земли от 4-7 ф. вышины. Поэтому, проезжая по Китаю, вы видите массу невысоких курганов, разбросанных по полям и отнимающих в сущности значительное количество земли от посева. Факт этот при бедности населения и недостатке земли тем более оказывается ощутительным. Более зажиточные семейства обыкновенно покупают кусок земли и на нем устраивают свое фамильное кладбище. Для этого место ограждается глиняным забором, у которого фасадная сторона обыкновенно сложена из обожженного кирпича, ажурной, нередко чрезвычайно красивой, кладкой. Внутри холмы могил располагаются полукругом, центральное место в котором отводится старшему члену семейства. Все обсаживается породою кипарисовых деревьев, густая и темная велень которых как нельзя более соответствует украшению этой последней обители. Китайцы с большим благоговением и почтительностью относятся к своим усопшим членам семейства, и поэтому кладбища составляют для них предмет особой заботливости.

В грандиозном размере мы видим сочувствие этому принципу в устройстве кладбищ для императоров Поднебесной империи. Тут каждая династия выбирает особую местность, и затем для каждого императора этой династии устраивается отдельное обширное кладбище, окруженное стеною и усаженное кипарисовыми деревьями с расположенными внутри храмами и гробницею.

Замечательны в этом отношении кладбища династии Мин, находящиеся в расстоянии около 60-ти верст от Пекина. Расположены они в долине, окаймленной горами, которые у входа в нее близко сходятся. При въезде в долину возвышаются величественные триумфальные ворота, и от них начинается выстланная мраморными плитами дорога к главному кладбищу — родоначальника династии.

Только что вы проезжаете триумфальные ворота, перед вами раскрывается разом очаровательный вид на место, избранное последним пристанищем правителей Китая из династии Мин. Долина, несколько верст глубины и такой же почти ширины, заключает в себе все отдельные кладбища императоров. Кругом возвышаются, как будто окружая все стеною, скалистые горы, причудливые и [370] резкие очертания которых, столь свойственные безлесным нагорным странам Китая, придают чрезвычайно грандиозный вид общей картине. На склонах этих гор и в ущельях резко выделяются затем отдельные кипарисовые парки, расположенные по всей долине полукругом. Входя в ограду кладбища, вы сначала вступаете на обширный двор, и перед вами возвышается большое здание для приношения жертв; за ним второй двор и наконец постройка в роде башни, в которой помещается памятник умершего императора; сам же он погребен позади этого здания, и над могилой возвышается большой земляной курган, обросший кипарисовыми деревьями. Характер всех кладбищ одинаков, и разница заключается только в большем или меньшем великолепии зданий. Особенное внимание обращено в настоящее время на содержание в исправности наиболее роскошного из этих кладбищ именно самого родоначальника династии Мин. Находится оно посередине между остальными, и к нему ведет от триумфальных ворот входа в долину фантастическая алея мраморных фигур, расположенных по обе стороны выстланной мраморными плитами дороги. В числе двадцати четырех фигур заключаются: львы, верблюды, слоны, мифологические животные в роде льва и, наконец, лошади. Фигуры, почти вдвое против натуральной величины, представлены половина стоя, половина в лежачем положении. За изображениями животных алею замыкают фигуры четырех мандаринов и четырех священников.

В миниатюре я встретил такого рода алею из мраморных фигур животных и людей на одном из кладбищ, не доезжая верст десять города Нань-ни-сянь; фигуры, в числе восьми, были менее натуральной величины и заключались в двух мандаринах, двух лошадях и четырех львах. За исключением двух львов, изображенных сидящими, все остальные фигуры были представлены стоя.

Вообще же на пройденном пути мне приходилось редко видеть каменные памятники на могилах. По временам встречал я и буддийские памятники и около деревень иногда триумфальные ворота, воздвигнутые в честь особой добродетели кого нибудь из жителей деревни, заслуживших себе своею безукоризненною жизнью этот высокий почет.

Путь наш постоянно перекрещивался дорогами и тропинками, идущими по различным направлениям к окружающим селениям и отдельным фанзам. Из этого лабиринта отдельных путей определять более важные не представлялось возможности, так как [371] никаких наружных признаков отличия мы не встречали; с другой же стороны наши вожаки не были на столько близко знакомы с местностью, чтобы дать нам, в этом отношении, какие нибудь разъяснения. По временам приходилось пересекать высохшие каналы, иногда весьма значительных размеров, заброшенные в настоящее время, как утратившие значение или же но небрежности.

Движение по дорогам весьма оживленное, как это и нужно ожидать при столь густом населении. Попеременно встречаем передвижение грузов и пасажиров в телегах, тачках, на мулах и ослах, а иногда и целые вереницы пешеходов. Переезды на более значительные расстояния совершаются в этих местностях зажиточными людьми, обыкновенно в двухколесной телеге с верхом, запряженной парою мулов. Для более бедных существует большая, на высоком колесе, тачка, с устроенными с обеих сторон сиденьями, которые занимаются или двумя пасажирами, или с одной стороны помещается посажир, а с другой укладывается багаж. Для предохранения от дождя и солнечных лучей приспособляют часто над тачкой парусинную покрышку, и тогда образуется внутри, для невзыскательного путешественника, уже довольно уютное помещение, которое при движении в вечернее время освещается иногда небольшим фонарем. Такого рода тачка двигается обыкновенно двумя людьми, из которых один, держась сзади за ручки и перекинув прикрепленную к ним лямку чрез плечо, направляет и двигает тачку вперед, а ему помогает другой тачечник, который тянет за веревку, прикрепленную за переднюю перекладину тачки. Тачки в гористых местах Шаньдунской провинции, где мне приходилось проезжать, в большом употреблении не только для передвижения пасажиров, но и для значительных грузов. Работа тачечников трудная и тяжелая. Если ветер попутный, то возчики устанавливают на тачках небольшой парус, дабы хотя несколько облегчить свой труд. Часто при передвижении большой тяжести впереди впрягается, взамен человека, осел.

В Шанхае, тачка, несколько меньших размеров, конкурирует с промыслом легковых извозчиков, так называемых «дженерикшер».

Дженерикшер — это экипаж, перешедший из Японии в Китай и представляющий собою легкую, маленькую, с сидением для одного, изящно сделанную, коляску на двух колесах с подымающимся верхом. Две тонкие оглобли соединены впереди поперечною перекладиною, и возчик-китаец, находясь между оглоблями, упирается в [372] перекладину и двигает таким образом экипаж вперед, притом бегом. На дженерикшере ездят обыкновенно европейцы, на тачке же преимущественно китайцы.

Для большого удобства, сиденье на тачке покрывается тонким, обыкновенно красным, тюфячком, и седок, положивши на него правую ногу, левую отпускает вниз, упирая ее в привешенную для этого веревочную петлю.

Движение но большой дороге принимало иногда размеры как будто на улицах многолюдного города. Только что успеешь вздохнут свежим воздухом, после облаков пыли, которыми вас обдавали несколько подряд проезжающих телег с сонливо выглядывающими из них китайцами, как вам на встречу двигается большая открытая телега, заменяющая наш омнибус, вся битком набитая народом, который в ней приютился разнообразным способом и в самых невидимому неудобных положениях. Но это нисколько не мешает им с увлеченьем прислушиваться и от души хохотать над рассказами случайно попавшегося между ними весельчака и рассказчика. Возчик, жадно прислушиваясь к общему веселью, только изредка, и то лениво, погоняет и покрикивает на свою, шагом двигающуюся, разнохарактерную тройку: мул в корню, с одной стороны лошадь, а с другой осел на пристяжке (Нужно заметить, что в Китае нередко встречаем в упряжке одной и той же телеги сочетание осла, лошади, мула или быка, причем мул или бык впрягаются обыкновенно в корню.). Вокруг телеги, не отставая от нее, толпятся несколько разносчиков сластей, с напряженным вниманием следящих за рассказом и забывающих даже в общем веселье подымать монотонный крик, выхваляющий свой товар и приглашающий покупателей.

Китайцы словоохотливы, и слушать рассказы — это для них жизнь. На улицах многолюдных городов вы неоднократно встречаете толпящиеся кучи народа, прислушивающиеся к находящемуся посередине импровизатору или рассказчику новостей, часто политического характера. За телегой двигается гуськом, подымая целые облака пыли, транспорт вьючных мулов, позванивая навешенными колокольчиками, а за ними, сторонясь от пыли, торопятся несколько пешеходов, размахивающих руками и занятых невидимому серьезным комерческим вопросом, так как эта тема есть наиболее любимый предмет разговоров между китайцами, из которых каждый в душе торгаш. [373] Тут же вам встречается нарумяненная китаянка с уродливыми ножками, в розовой курме и с безукоризненной прической, отделанной искусственными цветами; сидит она верхом на осле, увешанном побрякушками, а сбоку, покрикивая, идет в припрыжку чумазый китайченок-погонщик. Чинно проезжает она мимо, не обращая, как истая китаянка, повидимому ни малейшего внимания на окружающую среду. Но вот уже издали слышится скрип и, несколько минут спустя, тянется мимо вас вереница тачек, нагруженных кладью. Веселья тут уже нет. Изнуренные, с тупым выражением, лица тачечников, на которых, не смотря на свежую погоду, крупными каплями выступает пот, производят на вас тяжелое впечатление, а заунывный скрип тачек только увеличивает его. С напряжением всех мускулов двигают они свои тачки вперед, внимательно следя, чтобы колесо не выходило из извилистой колеи дороги. Но вот настало время отдыха. Тачки останавливаются. Возчики, сбрасывая тихо с себя лямки, присаживаются на корточках, вытирают с лица пот и медленно закуривают трубки. Разговора почти не слышно. В это время мимо проносится в носилках, весело поглядывая по сторонам, один повидимому из более высокопоставленных китайских чиновников, с верховыми впереди, очищающими ему дорогу, и другими-замыкающими шествие. Носильщики, одной рукой подбоченясь, другой размахивая в такт, в одинаковых костюмах, быстрым шагом идут в ногу, по временам перебрасывая только по команде с плеча на плечо перекладины носилок. Идут они быстро и бодро, так как сзади и по бокам следует двойная смена их. С завистью на этот относительно легкий труд посматривают тачечники и чрез несколько минут отдыха так же молча, как остановились, вновь берутся за свою по истине каторжную работу. Для местных жителей это картина обыденная — и на нее никто из проходящих не обращает внимания.

При более значительных расстояниях между отдельными селениями, чрез которые пролегает нам путь, встречаем иногда отдельные фанзы гостинницы, где останавливается для отдыха наиболее неимущий рабочий класс. Гостинницы эти, заключая в себе, главным образом, большую кухню, имеют кроме того небольшое жилье для хозяев и обширный навес с глиняными столами и скамьями. Дерево для этих предметов составляет, в такого рода помещениях, роскошь, так как оно вообще в северном Китае весьма дорого.

В обеденную пору тут скопляется народ и начинается усиленная [374] деятельность поваров и прислужников. Одни приготовляют на больших деревянных лотках пресные булки, вареные на пару, пельмени или лапшу, что составляет любимое кушанье китайцев; другие следят за варкою в больших котлах и производят, в глиняных чашках, отпуск порций.

Постепенно народу прибывает; места мало по налу занимаются у столов, и вновь прибывающие, не находя иногда свободного места, толпятся около очагов, до получения просимого ими кушанья, а потом приседают на корточках где попало, утоляя свою жажду теплым чаем и заедая пельмени или лапшу небольшими количествами, подаваемых на блюдцах, остро приготовленных овощей. Окончив трапезу и выкурив трубку, часть тут же на земле ложится, чтобы отдохнуть; некоторые отправляются на теплые лежанки кухня и предаются курению опиума, а другие с увлечением усаживаются в кружки для карточной игры или игры в кости.

Вино, подаваемое в металических сосудах, пьется китайцами разогретое, в маленьких чашечках, но, вообще, говоря, редко и в незначительном количестве; за то игра в карты и вообще в азартные игры составляет бич Китая. Китаец, на сколько он воздержан во всем остальном, на столько же он невоздержан в страсти к азартным играм. Он готов проиграть все. Вот эта-то страсть и есть, вместе с курением опиума, главное разлагающее начало нравственности жителей этой страны.

По мере оканчивания отдыха посетители, одни за другими, продолжают свой путь, и к вечеру гостинницы пустеют, чтобы на следующий день дать временное пристанище новой толпе проходящего чернорабочего класса.

Приближаясь к селению или городу, в котором мы предполагали обедать или остановиться на ночлег, наши возчики поили своих мулов, останавливаясь около вырытых с этою целью на пути колодцах. Наполненные водою ведра стоят готовыми, целым рядом вдоль дороги, для того, чтобы несколько телег одновременно могли поить мулов, не стесняя проезда других. Из фанзы, хозяевам которой принадлежит колодезь, выходили затем люди, чтобы наполнять вновь ведра и получать за водопой плату. Напоивши мулов, нам приходилось обыкновенно еще ехать до места остановки от четверти до получаса.

Група низких, одноэтажных, глиняных построек, крытых камышом, с окружающими глиняными же заборами, кругом деревья — вот общий вид китайских деревень. [375]

Летом, когда деревья покрыты зеленью, селения придают более живой и веселый характер окружающей местности, и нужно заметить, что китайцы, вблизи своего жилья, с заботливостью рассаживают и охраняют деревья. Въезжая в деревню, минуешь обыкновенно вырытый овальный пруд, обсаженный также деревьями и служащий резервуаром для скопления дождевой воды. Кроме того, для снабжения жителей водою, где не протекает реки, служат колодцы. Проезжая затем по узким, кривым улицам, только и видишь тянущиеся по обоим сторонам заборы и ворота, так как жилую фанзу китаец устраивает себе на дворе, за исключением лавок, которые выходят на улицу для большого удобства покупателей. На углах встречаются обыкновенно разносчики сластей со своими лотками, а кроме того, если погода хорошая, то толпа ребятишек разного возраста, занимающихся играми. При виде нас толпа эта обыкновенно с криком и визгом рассыпалась во все стороны. Самые маленькие из них, не успевшие убежать, или которых более взрослые не захватили с собой, подымали тогда самый жалобный плач. Более бойкие из мальчишек с любопытством бежали часто около наших телег, рассматривая нас и передавая друг другу свои впечатления. Затем, постепенно отставая, мы от этих мальчуганов нераз слышали в догонку крик «ян-гуйцзе, ян-гуйцзе», что по-русски означает «заморский черт», выражение, которым титулует китаец каждого европейца. Крик этот сопровождался иногда бросанием в нас камешков, хотя и весьма редко. При встрече взрослых, те или с любопытством на нас посматривали, или с достоинством проходили мимо, показывая вид, как будто нас и не замечают.

Грязь и нечистота на улицах китайских селений обыкновенно страшная, так как экскременты всякого рода выбрасываются на улицу. Экскременты людей имеют большую ценность в удобрении полей, а потому, проезжая селения, часто видны по сторонам дороги устроенные для проходящих и проезжающих особые ретирадные места, окруженные камышовым плетнем. Запах от них присоединяется ко всем остальным органическим веществам, которые выбрасываются на улицу и там же разлагаются, заражая вонью окружающую атмосферу.

Но вот вывешены две большие кисти над воротами, и мы узнаем в этом вывеску гостинницы. Только что коренной мул первой телеги поравнялся с воротами, как команда возчика круто заставляет поворотить уносного мула и рысью броситься на двор, увлекая [376] за собою и телегу. Тотчас по въезде на двор, мулы немедленно отпрягаются и подводятся к кормовым ящикам, в которые всыпается рубленая солома от хлебного растения гаулян, составляющая обыкновенную пищу животных в северном Китае и заменяющую наше сено. На место овса им дается, не задолго перед отправлением в путь, зерно гауляна. Позаботившись первым делом о мулах, возчики скатывают телеги в одно место, выстраивают их в ряд, опрокидывая несколько назад, так что оглобли смотрят вверх, а выдающимися задними концами телеги упираются в землю. Тут же около них складывается акуратно вся упряжь.

Проезжающего проводят в одно из отделений гостинницы; тотчас же приносят чашу теплой воды для мытья лица и рук, покрытых обыкновенно целым слоем пыли, и таз с раскаленными углями для согревания, в холодное время года, окоченевших рук. Если путешественник останавливается на ночлег, то затапливают маленькую печь, согревающую пары (Нужно заметить, что в северном Китае, не смотря на холод зимой, помещения не отапливаются, вследствие дороговизны топлива, и только на ночь согреваются нары, на которых китайцы спят. Для этого под нарами проходят дымовые ходы устроенной в одном конце их небольшой печки. Для выхода дыма существует особая дымовая труба.). Без предварительного спроса приносят вам также чайник с кипятком для заварки чая и маленькие фаянсовые чашки, а затем уже ожидают приказаний, что приготовить для закуски.

Обыкновенные часы остановок, около полдня и около пяти часов вечера, составляют разгар жизни в гостинницах, которых, в виду значительного проезда, существует в этих густонаселенных местностях, не говоря уже о городах, в каждом, даже немного значительном, селении по нескольку. Характер их одинаков: большой четырехугольный двор, с одной стороны застроенный большим навесом, уставленным кормовыми ящиками для упряжных и вьючных животных.

Две другие стороны заняты длинными одноэтажными постройками, разделенными глухими поперечными стенами на отдельные помещения, из которых каждое имеет свой особый выход на двор. Около ворот устроена фанза для кухни и помещение для хозяев. В несколько значительных гостинницах есть еще второй двор, и выстроенная там фанза с двумя или тремя отделениями служит для приема более важных гостей.

В общем нужно сказать, что все эти гостинницы [377] крайне грязны и неопрятны. Каждое отделение, играющее роль наших нумеров, состоит обыкновенно из двух комнат, разделенных тонкою перегородкою. Чрез наружную дверь входят в большее помещение, где прямо перед входом поставлен около задней стены фанзы деревянный стол с двумя деревянными крашеными креслами. Вдоль поперечной стены устроены, во всю длину последней, нары, покрытые соломенной циновкой. За перегородкой, на противоположной стороне, есть такие же нары, но помещение это несравненно меньше и служит как бы отдельной комнатой. То и другое отделение освещаются широким китайским окном, заклеенным китайскою бумагою. Пол глинобитный, и стены, сложенные из сырца, обмазаны глиной, смешанной с рубленой соломой. Иногда, в лучших гостинницах, есть решетчатый потолок, также оклееный бумагой, но в большинстве случаев его нет и виднеются просто жерди, на которых или устроена камышовая крыша, или настланы тонкие доски, по которым сделана смазка, состоящая из того же материала, как и обмазка стен. В устройстве смазки такого рода китайцы большие мастера и, при тщательном присмотре, крыши не пропускает течи. Изредка на перегородках комнат видна красивая деревянная резьба, развешанные картины, рисованные на бумаге или даже раскрашенные фрески на глиняных стенах. Картины общего китайского типа, без перспективы, представляют обыкновенно сцены из домашней жизни китайцев или ландшафты. Чаще же всего стены просто испачканы различными надписями проезжавших. В суровую погоду ветер, врываясь чрез щели неплотно прикрывающих дверей или чрез разорванные отверстия бумагою заклеенных китайских окоп, гонит в них пыль и делает вообще пребывание в этих помещениях весьма неуютным.

По мере прибывания гостей, шум и гам на дворе увеличивается. Развьюченные и распряженные мулы и ослы подымают, в ожидании корма, пронзительный крик или, расправляя свои члены, катаются по земле, подымая целые облака пыли. Возчики суетятся и устанавливают в ряд телеги и снятые вьюки (Приспособление вьюков в Китае весьма практично. На мула или осла надевается тонкое, деревянное, полукруглое и подбитое толстым войлоком седло, а но него накладывается отдельно деревянная полукруглая же кобылка, с перпендикулярными упорами на обоих концах, на которые и упирается, плотно прикрепленный и равномерно по обеим сторонам распределенный, вьюк. Два человека, взявши за рукоятки на концах кобылки, поднимают вьюк и опускают кобылку на седло — и животное навьючено. Так же легко оно развьючивается, сняв только кобылку с вьюком с седла.); прислужники [378] гостинницы снуют из кухни в отделения и обратно, стараясь угодить гостям быстрым исполнением приказаний.

Являются на двор разносчики разных съестных припасов и в особенности сластей, до чего китайцы большие охотники, и кузнецы с маленькими походными кузницами, предлагая свои услуги для ковки, а также для исправления телег.

Нашим обыкновенным кушаньем к обеду и ужину было, кроме чая, яйца, рис и курица, приготовленная в особо пикантном соусе. Презервы, взятые с собой из Тяньцзина, нам скоро надоели. Не нравились нам также на пару вареные китайские пресные булки, которые приходилось есть, когда у нас запас взятого с собою хлеба вышел.

Но за то нам показались весьма вкусными китайские поджареные на жиру сдобные лепешки, весьма сходные с такого же рода приготовляемыми у нас. Вода в некоторых селениях была на столько плоха, что в чайник с кипятком для чая клался кусок ваты, дабы тем несколько очищать ее от нерастворимых примесей.

За все, что мы требовали из гостинницы, с нас брали в тридорога в сравнении с действительною ценностью предметов, и это неудивительно, так как повсюду в Китае европеец несет этот косвенный налог, а тем более внутри страны, где появление его составляет редкость. Но с другой стороны не нужно забывать, что европеец презирается в Китае, и если часто наружные отношения китайца к нам носят не только вежливый, но даже дружественный характер, то это в большинстве случаев только ради каких нибудь обоюдных интересов; в душе же китаец ненавидит европейца, сознавая вполне, что, под эгидой цивилизации, последний стремится только эксплоатировать страну.

Вошедшее в плоть и кровь китайца народное название европейца «ян-гуйцзе» то есть «заморский черт» вполне характеризует наше положение в общественном мнении Китая.

В виду этого нас, например, не пускали в городах и селениях в лучшие гостинницы, дабы не компрометировать их репутацию, и мы должны были довольствоваться гостинницами средней руки или даже еще худшими.

Чем дальше мы подвигались внутрь страны, тем затруднительнее находили приют. Дело дошло раз до того, что нас, в одном селении, под предлогом, что все помещения заняты, не пустили ни в одну гостинницу, и мы с трудом, ездивши целый час взад и [379] вперед по улицам деревни, нашли у одного частного лица помещение для ночлега в роде какого то хлева, где мы от массы насекомых не знали, куда деваться, и почти всю ночь не спали. На следующий день мы заявили нашему провожатому-китайцу, что если это с нами еще раз случится, то мы это целиком отнесем к его нерадивости и прибегнем к крутым мерам. Вечером того же дня повторилась та же самая история, и мы, проезжая и останавливаясь по крайней мере у шести гостинниц, везде слышали ответ, что «все занято».

Наш провожатый китаец, помня внушение предыдущего дня, выказал особую расторопность и сообщил мне, что успел осмотреть несколько гостинниц и убедился лично, что в каждой из них, не смотря на категорический ответ хозяев, что «все занято», тем не менее существуют свободные помещения. Оставалось, при таких обстоятельствах, действовать энергично и просто силою занять в одной из гостинниц помещение, так как только одна перспектива ночевать опять в помещении в роде хлева заставляла употребить все меры, чтобы избежать такого рода пытки второй раз. С этою целью я отправился в одну из гостинниц, которые мы только что миновали, взошел на двор и, лично убедившись, что там есть еще незанятые помещения, приказал немедленно всем нашим возчикам повернуть и въехать на двор. Протест хозяина гостинницы нас в этом не остановил. Но только что мы расположились в одном из свободных отделений, как шум и крик против такого произвола, поднимаемый сначала только хозяином с его семьей и прислужниками, происходил уже от целой толпы народа, забравшейся на двор и с угрожающим видом посматривающей на нас. Мы первоначально показывали вид, что на это не обращаем внимания, но когда все это принимало все большие и большие размеры, и кроме того хозяин наотрез отказал нам отпустить корм для мулов и пищу для наших возчиков и нас, то оставалось одно: или уезжать из гостинницы, или дело разом поставить на своем. Впрочем даже этого выбора не было: уезжать — это значило бы выказать слабость характера, что, с другой стороны, подняло бы на столько нравственный дух шумящей толпы, что мы могли ожидать от нее самых резких проявлений гнева; а между тем единственно чем мы могли одержать верх — это нравственным перевесом. Долго думать было нечего; я вышел на двор и громко велел нашему переводчику-китайцу объявить, кто мы такие, и послать за водворением порядка за старшим начальником селения; [380] до его же прибытия заявил, что немедленно прибегну к оружию, если кто нибудь из толпы себе позволит какое нибудь оскорбительное действие против нас или сопровождающих нас китайцев, а также если осмелится не исполнить моих требований.

Выразив это, я тут же отдал приказание хозяину гостинницы немедленно отпустить корм нашим мулам. Настало несколько секунд общего молчания, но затем хозяин первый бросился исполнить мое приказание — и всякое дальнейшее сопротивление было подавлено.

Вскоре после того была удалена толпа народа со двора, а потом исполнялись и все остальные приказания беспрекословно. Начальник селения не явился под предлогом, что он не был дома. Особенно настаивать видеть его мы не имели надобности. Такого рода эпизод случился с нами в пути всего один раз и затем не повторялся, но за то наши возчики и сопровождавший нас китаец сделались после этого случая еще более предупредительны к нам.

Остановка утром имела главное значение для корма мулов и для нашего обеда, а действительным отдыхом можно было считать только пребывание на ночлеге. Останавливались для этого около пяти или шести часов пополудни. Пока нам приготовлялся ужин, мы делали свои дорожные заметки, а я кроме того приводил в порядок собранные для маршрута данные пройденного днем пути. В городах и в более значительных селениях, для развлечения гостей во время длинных вечеров, ходят по гостинницам групы нарумяненных (В северном Китае не румянятся из женского пола разве только старухи и маленькие дети. Лицо покрывается белилами, а затем наводится два розовых овальных пятна, идущие, покрывая глаз, наискось щеки.) и разодетых молодых девиц, поющих и играющих на струнных инструментах и заменяющих там вполне наших арфянок. Переходят они из одного нумера в другой и стараются развеселить проезжающих своим пением и игрой. Является на стол угощение из равных сортов орехов, сластей и чая, а затем каждый дарит еще за доставленное удовольствие деньги по мере желания. Пение и игра китаянок-арфянок, будучи лишена всякой мелодичности и гармонии, для европейского уха несносна. Когда арфянки являлись к нам, то, не смотря на хорошее угощение и плату они вели себя из робости чрезвычайно серьезно и пристойно, и их непринужденный хохот и веселье мы слышали только в соседних нумерах, когда они находились в среде своих одноплеменников. В [381] десять часов вечера мы ложились обыкновенно спать, и вскоре после того наставала в гостиннице тишина, прерываемая только трещеткою караульщика и изредка криком осла или мула. Караульщики выказывали иногда особый талант в владении трещеткой и выделывали ею неутомимо самые сложные трели и пасажи, чем часто не давали нам спать. Будили нас, когда еще было темно. Зажигалась сальная свеча с тростниковым, обмотанным ватою, фитилем или же просто чугунная плошка, на которой горел жир. Подавался чай, а затем, только что рассветает, — мы двигались в дальнейший путь.

Города встречались средним числом через каждые 80 верст и по наружности представляли для обыкновенного путешественника вид грозных крепостей. Каждый город в Китае окружен зубчатою стеною, высотою от трех до четырех сажен и с башнями по углам. Стена образует собою четыреугольник, и стороны ее идут обыкновенно по направлению четырех стран света. Наверху она не менее двух сажен шириною, глинобитная, с кирпичною облицовкою, причем основание часто обделано тесаным камнем. Ров перед стеною встречается не всегда. Для прикрытия ворот, перед ними устраивается нередко полукруглый выступ стены. Предместья города располагаются вне ограды и составляют из себя иногда застроенные площади большего пространства, чем то, которое занимает сам город. Города в Китае вполне торговые центры и они, кроме различных присутственных мест, кумирен и жилья для разного рода чиновников, состоят почти исключительно из построек торгового люда. Поэтому, только что минуешь обитые железом масивные городские ворота и направишься внутрь города, то приходится но большим улицам ехать почти все время между магазинами и лавками. Движение но улицам города, во время дня, чрезвычайно сильное, и часто останавливаешься для разъездов со скопляющимися, в особенности на перекрестках, экипажами и вьюками. Мостовые в городах, состоящие обыкновенно из больших камней, избиты вечным но ним движением до крайности, и удары колес телеги из одной выбойни в другую делают положение седока несносным. Постройки в городах имеют тот же характер, как и в деревнях, но более солидной конструкции, так как в обделке углов и стен в большом употреблении обожженный кирпич, а крыша делается часто из черепицы. Жизнь днем кипит [214] на улицах китайских городов. Только что подъезжаете к ограде, бы уже слышите неопределенный гул, который превращается по въезде в город в более определенный говор и крик толпящихся на улицах людей и животных. Узкие, шириною часто не более, как для разъезда двух телег, улицы идут в углублении, а возвышенные выступы по обеим сторонам, исполняя роль наших тротуаров, тянутся вдоль одноэтажных построек почти сплошь занятых магазинами и лавками. Лакированные части внаружу выступающего на фасадах домов дерева, большие свесы пышных, хотя тяжелых карнизов, разноцветно раскрашенные фризы с позолоченной деревянной резьбой, масса самых разнообразных вывесок, причудливостью которых китайцы щеголяют, черепичные крыши с свойственным им изгибом и с разными фигурами и драконами на коньках и углах — все это вместе взятое придает весьма фантастический вид торговой улице китайского города.

Повсюду вы видите суетливое движение сынов Поднебесной империи в их синих халатах, черных курмах, белых чулках и с черными ермолками на голове. Нередко встречаются и женщины, обыкновенно чисто и опрятно одетые, иногда даже щегольски, в шелковых курмах с серебром и искусственными цветами в безукоризненной прическе. Довольно быстро подвигаются они коротенькими шагами вперед на их уродливых ножках, обутых в вышитые башмачки, не обращая из скромности внимания на окружающую среду. Толпа ребятишек снует от одного дома к другому, бегая, играя и передразнивая крик разного рода разносчиков. Наружность этих ребятишек обыкновенно грязная и неряшливая. Пока они маленькие, им бреют голову и заплетают часто не одну косу на затылке, а две косы по сторонам. Так как волосы еще короткие, то косы торчат и придают этим чумазым головкам весьма причудливый и оригинальный вид. Разные мастерства и разные роды торговли встречаются на одной и той же улице. Тут друг возле друга лавка шелковых изделий, башмачника, столяра и каретника и напротив них: мастерские гробовщика, портного, кузнеца, слесаря, корзинщика, лавки менял и парихмахерские. Кроме того вы повсюду видите столики мелочной торговли или разносчиков, торгующих овощами, старым платьем, фруктами, сластями и всякого рода домашнею утварью и мелочью.

Между телегами и вьюками, двигающимися по улицам, вечно снуют оборванные взрослые или мальчишки, собирающие для [215] удобрения полей, особой лопаткой, эскременты животных в корзину, находящуюся у них на спине.

Повсюду вас преследует вонь и грязь или удушливый запах от общественных ретирадных мест. Помои выбрасываются на улицу, и около них тотчас собирается несколько голодных собак, вырывающих друг у друга то ничтожное количество съедобных веществ, которые могут остаться в остатках от китайского хозяйства, где но возможности все идет в пищу. Нельзя забыть еще об одном явлении китайской общественной жизни — это о нищих. Встречаются они везде, где только сгрупировано китайское население. В больших городах, как например Пекине, они составляют положительно касту, со старшинами во главе, имеющую свою определенную организацию. Некоторые обязанности общественной жизни исполняются исключительно нищими, как, например, несение покойников в погребальных процесиях. В таких случаях им на время церемонии выдаются одинаковые платья, которые впоследствии от них отбираются, и они, облекшись вновь в свои лохмотья, отправляются шататься для снискивания себе пропитания.

Толпы народа на улицах китайского города, гул и говор, лай собак, крик ослов и стук двигающихся по избитым мостовым телег — все это, перемешиваясь с ударами молотов в кузницах и шумом различных мастерских, производит такого рода хаос в голове, что остаешься под этим впечатлением еще долго после выезда из города.

На всем пути из города Тяньцзина до гор, нам пришлось проследовать города Цан-чфау, Нань-пи-сянь, Дэ-чжау, Пин-юань-сянь и Ци-хэ-сянь.

Из селений, встречавшихся нам на пути, часть была окружена рвом и глиняным валом, и деревни эти, заселенные иногда солдатами, носили отпечаток наших бывших военных поселений, хотя и не расположены на границе.

Чем дальше мы углублялись внутрь страны, тем более становились предметом любопытства народа. Въезжая иногда в селение, нас немедленно начинал сопровождать кортеж любопытных мальчишек, к ним приставали взрослые, и толпа зевак быстро увеличивалась; при въезде на двор гостинницы толпа появлялась и там, причем смельчаки решались даже подходить и ощупывать материю нашей одежды. Толпа эта часто не давала нам покоя и приходилось ее просто выгонять со двора. Закрывать двери из фанзы на двор не имело цели, так как мальчишки подходили тогда к [216] окнам и, языком размочивши бумажную оклейку их, образовывали таким образом отверстия, через которые поочередно принимались нас рассматривать.

Чем больше на юг, тем в больших размерах появлялись около деревень насаждения фруктовых деревьев, и постройки начинали принимать другой характер. Нары были уже устроены без приспособления для их отапливания и окна уменьшались в размере, вероятно с целью большого предохранения внутренности помещения от солнечных лучей во время жаркого времени года. 30-го января (11-го февраля) мы переправились на карбазах через р. Хуан-хэ, близ г. Ци-хэ-сян. Переправа через реку длилась 50 минут. Русло реки, шириною около 100 саж., имеет медленное течение, со скоростью около двух или трех фут в секунду, и мутную, желтоватого цвета воду, откуда и происходит название «желтая река». Окружающая почва глинистая.

Новый год китайцев мы встретили в пути и были в одном из селений свидетелями их праздника фонарей, состоящего в сущности в илюминации разноцветными фонарями улиц и домов. Тут вы встречаете самые разнообразные формы фонарей, в виде шаров, четырехугольные, затем изображающие киоски, беседки, лодки, форму драконов и т. д. Начиная от простых бумажных фонарей, вы видите фонари с тщательными деревянными, лакированными и позолоченными каркасами, оклеенные шелковою материею, на которой изображены разные надписи, ландшафты или же сцены из жизни китайцев, В большом употреблении также роговые фонари по своей прочности.

Подъезжая к г. Дэ-чфау, мы видели во время этих празднеств целую толпу народа, которая следовала за светящимся драконом. Издали дракон, длиною около шести сажен, представлялся извивающимся на воздухе, со сверкающими глазами и раскрытою пастью, из которой высовывался огненный язык, двигающийся в разные стороны.

Вблизи можно было различить, что весь змей состоял из целого ряда отдельных частей, из которых каждая представляла собою особый фонарь, раскрашенный и разделанный чешуями под цвет соответствующей части тела дракона. Внутри фонаря находилась зажженная свеча, а внизу его был прикреплен тонкий деревянный, около семи фут длины, шест, конец которого находился в руках одного человека. Части или, лучше сказать, отдельные фонари эти были близко между собою скреплены, но так, что каждый [217] из них имел известную свободу в движении. Таким образом, последовательным разнообразным движением одного шеста за другим, дракон получал вид, как будто он то поворачивается, то медленно извивается по воздуху, то опять, стремглав бросаясь на землю, вновь подымается на воздух. Очевидно, что для единообразного и последовательного движения по различным направлениям этих отдельных фонарей, чтобы они в общем целом представляли вид движущегося змея, требовалась большая сноровка и навык.

Тщательная, даже художественная отделка фонаря, представлявшего голову дракона, обращала особенное на себя внимание и делала честь китайскому искусству.

Движение дракона по улицам сопровождалось сжиганием массы хлопушек и шумной музыкой, состоявшей из струнных инструментов, бубен, литавр, труб и флейт, производивших вместе хаос различных звуков без малейшей гармонии. Веселая громадная толпа народа двигалась сзади и по сторонам, не производя впрочем ни малейших эксцесов. Замечательно, что вообще на нашем пути, сколько раз ни приходилось видеть разные скопища народа, никогда мы не были свидетелями каких нибудь буйств: всегда и везде, если и было шумно, то тем не менее царствовал порядок. Отсутствие склонности китайского народа к спиртным напиткам составляет может быть в этом отношении не маловажную причину.

Изображение такого дракона во время празднества нового года повидимому у китайцев не редкость, так как в одной из последующих деревень нам вновь пришлось видеть такого же змея, но несравненно более простой работы. И тут его сопровождала музыка и народ, производивший хлопушками ужасную трескотню. По временам толпа останавливалась и любовалась пляской переодетых девочками мальчиков и искусством местных жонглеров.

30-го января (11-го февраля) мы въехали в горы. Хотя движение началось несколько медленнее, но за то общее расположение духа сделалось при разнообразии окружающей местности веселее.

Ровная и голая местность, по которой мы до этого проезжали, начала нам надоедать, так как общий тип деревень и кипарисовые парки кладбищ придавали только вначале, как новизна, некоторое разнообразие монотонному во всех отношениях ландшафту равнинных местностей Чжилийской и Шаньдунской провинций.

Еще за день до въезда в горы мы издали видели резкие очертания их на горизонте и, судя по высоким гребням, предполагали, что и перевал через них будет довольно затруднительный и [218] высокий. Но в этом мы ошиблись; перевал ни высших своих точках нс превосходил 750 фут над равниной и, кроме того, только в весьма редких случаях нам встречались крутые и каменистые подъемы, и то каждый раз на весьма короткие протяжения. В большинстве случаев дорога шла по долинам речек и но косогорам с легкими подъемами и спусками. Переезды чрез речки обыкновенно совершались вброд. Китайцы вообще мастера вести дорогу в гористых местах но такому направлению, где редко приходится переезжать реки или топкие места, дабы по возможности избегать устройства мостов и гатей.

Переход из равнины в горы совершился разом, так как тут отроги тянущихся по всей Шаньдунской провинции с NO по направлению к SW гор Тай-шань резко спускаются в равнину. На первых же порах мы начали встречать небольшие стада баранов, между тем как в равнинах мы не замечали вовсе скотоводства, а только изредка быков, и то в упряжи.

Дорога пошла сначала ровная и твердопесчаная, без ныли. Мы начали наслаждаться вдыханием полною грудью свежего воздуха и рады были выбраться из равнин, где почти постоянно приходилось двигаться в облаках пыли.

Не смотря на гористую местность, повсюду расстилались пахатные ноля, подымаясь вдоль пологих склонов гор, и затем и далее правильными уступами по более крутым их откосам, иногда до самых вершин. Уступы поддерживались насухо сложенными каменными стенками, и таким образом образовались площадки с пашнями, с которых дождями уже не могла смываться земля.

Обделанные таким образом горы представляли для глаза путешественника из страны, где, по недостатку населения, сотнями верст лучшие пахатные земли остаются невозделанными, весьма странное и поражающее явление.

Деревни но пути встречались почти так же часто, как и в равнине, но характер их несколько видоизменился. Взамен глиняных построек, чаще встречались сложенные из местного камня и покрытые черепицею.

Кругом полное отсутствие леса и кустарника.

В горах движение на тачках усиленное и в особенности нам приходилось встречать массу их близ г. Тай-ань-фу, откуда повидимому с какого-то праздника возвращались целые толпы народа. Местность близ г. Тай-ань-фу чрезвычайно красивая; горы от двух до трех тысяч фут высотою, видневшиеся до того времени вдали, [219] приближаются к дороге и представляют уже возможность любоваться вблизи скалистыми ущельями и их резкими острыми и обрывчатыми контурами, как гребня, так и отдельных пиков: горы около Тай-ань-фу замечательны, кроме того, своими кумирнями, которые, приютившись между скалами высоколежащих разлогов и ущелий хребта и окруженные кипарисовыми рощами, представляют своими вычурными крышами, белыми стенами и отдельными батеньками, между этой темной и густой зелени, чрезвычайно живописный вид, резко отделяющийся от остальной безлесной окружающей местности.

По временам дорога делалась чрезвычайно трудной, не столько вследствие крутых подъемов и спусков, сколько вследствие скалистости своей и разбросанных по пути каменных глыб. Такого рода дорога нам встретилась между городами Син-тай-сянь и И-чжау-фу, и притом местами до такой степени, что, даже при применении китайского труда, земля ничего не производила. Результатом является в этих местностях пролетариат в громадном и ужасающем размере, а вместе с тем и разбой.

Толпы нищих всякого рода и возраста кочуют вдоль дороги и обращаются к милосердию проезжающих. Женщины, исхудалые и изнеможенные, в отрепьях, еле-еле прикрывая наготу, с грудными ребятами на руках, с воплем вытягивают ладонь за милостыней. Ребятишки стаями облепляют вашу телегу и бегут за вами, жалостным криком возбуждая в вас соболезнование к их страшной участи. Маленькие дети, которые не в состоянии бежать, сидят вдоль дороги и, чтобы больше возбудить сострадание, свою мольбу о помощи подкрепляют ударами головы о камень. Картина ужасная. Положение путешественника делается чрезвычайно тягостным. В таких случаях не допускаешь мысли, чтобы не помочь по возможности этой умирающей с голода толпе, и полными горстями бросаешь им медную монету. Но только что это заметят, вы не избавляетесь от бегущей за вами стаи нищих целые версты, — каждый желает получить хотя что нибудь. Только чтобы избавиться от преследования, бываешь часто поставлен в необходимость не обращать вовсе внимания на эту толпу, как это и делают местные жители-китайцы.

Очевидно, что такого рода масная нищета не удовлетворяется и не уничтожается добровольными пожертвованиями, и неминуемо должно проявляться стремление удовлетворить свои нужды насильственным приобретением чужой собственности, — и вот начало к разбою. Нам [220] приходилось нераз встречать в этих голодных местах, вывешенные в клетках на площадях деревень, отрубленные головы пойманных разбойников.

Замечательно, что было достаточно каких нибудь 20-ти верст скалистой почвы, не допускающей никакой полевой работы, чтобы неминуемо отразиться на народе и произвести нищету и голод.

Обстоятельство это отчасти указывает, до какой степени густо население в этих провинциях.

На пути в горах, мы встречали отдельно стоящие каменные большие башни, которые повидимому носили характер помещения для военных постов. В настоящее время они стоят пустыми и часто представляют из себя вид развалин.

Южный склон перевала через горы был несравненно более полог, чем северный, и спускался в равнину легкими, длинными холмистыми уступами, а затем, не доезжая г. И-чжау-фу, вовсе исчез.

В горах мы встретили города Тай-ань-фу и Син-тай-сянь. За г. И-чжау-фу мы переправились через реку И-хо в брод, причем чуть не подмочили все наши вещи, так как брод оказался более глубоким, чем рассчитывали наши возчики. После реки Хуан-хэ р. И-хо наиболее значительная на пути, так как все остальные были или ручьи, или мелкие речки, хотя некоторые из них, судя по местным приметам, в дождливое время года делаются, по массе воды, разливу и быстроте течения, непроходимыми.

Водораздел мы миновали 1-го (13-го) февраля близ села Хуа-ма-вань. Впрочем все речки как северного склона перевала, так и южного, следуя по различным направлениям, снабжают водою тот же Императорский канал.

В городе И-чжау-фу нам пришлось встретить процесию, возвращающуюся с похорон. Впереди шел один китаец, уже пожилых лет, потерявший своего отца; за ним следовал его маленький сын, и оба, одетые в белом, имели на голове повязку из пеньковой веревки и были такою же веревкою опоясаны, причем конец ее волочился но земле. За ними следовали все участвовавшие на похоронах, также одетые в белом, — цвет траура в Китае. Перед ними шло несколько человек музыкантов, которые на своих дудках и флейтах производили ужасную музыку. Китаец, потерявший своего отца, имел вид совершенно убитого горем. Уважение и почитание родителей в Китае составляет один из отличительных признаков характера китайского народа и вошло даже в религиозные его догматы, а потому потеря родителей почитается там [221] одним из величайших бедствий, которые могут постигнуть человека. Траур после такого несчастия не снимается впродолжение трех лет.

За городом И-чжау-фу вновь начались равнины, но повидимому еще более населенные, чем по северную сторону гор. Фанзы тянулись иногда целыми верстами и представляли собою таким образом длинные, растянутые деревни. Насаждения фруктовых деревьев приняли также несравненно более обширные размеры и по временам образовали целые парки. Дорога то приближалась, то удалялась от Императорского канала, а вблизи Цин-цзян-ну тянулась уже вдоль окаймляющих канал дамб, на которых, в небольших расстояниях друг от друга, были расположены отдельные фанзы. Канал на этом протяжении уже не был покрыт льдом, и вдоль него тянулись китайские джонки. В Цин-цзян-ну мы прибыли 7-го (19-го) февраля, переехавши вблизи старое русло Хуан-хе, которое в настоящее время совершенно сухо.

Цин-цзян-ну, одно из богатых мест, лежащих на Императорском канале, и играет, как пункт, от которого начинается водное сообщение по последнему, весьма важную роль. До этого пункта канал к северной своей части местами чрезвычайно мелок, служит сообщением только между отдельными пунктами и доступен для непрерывного судоходства на более значительные расстояния лишь во время полноводия.

В Цин-цзян-ну мы тотчас распорядились о найме лодки для следования по Императорскому каналу до Чжэнь-цзян (Ching-kiang) на Янцикианге и в тот же день, рассчитавшись с нашими возчиками, перетащили вещи на лодку с тем, чтобы рано утром на следующий день отправиться дальше. Для перетаскивания вещей чрез город на лодку были наняты особые люди, так как возчики, несмотря на то, что мы им обещали за это заплатить особо, не соглашались этого сделать, опасаясь неприятностей со стороны артелей носильщиков.

Разграничение труда в Китае составляет существенную принадлежность общественной жизни; там для всякой работы есть отдельные артели рабочих и очевидно, что такое разделение труда способствует возможности существования такой массе людей в столь скученном виде.

Наши возчики, отказавшись перетащить вещи на лодки, тем не менее проводили нас туда, неся каждый какую нибудь мелочь. Мы вполне оценили эту любезность, и просиявшие их лица, по дополнительной раздаче денег на водку, послужили нам [222] доказательством, что мы не ошиблись в оценке их желания. Посидевши немного и пожелавши друг другу всего лучшего, мы окончательно с ними расстались и начали устраиваться в нашем новом помещении. Нанятая лодка принадлежала к типу пасажирских лодок, около 30 фут длиною, 6 фут шириною и с полукруглой деревянной покрышкой для каюты посредине. В передней части была поставлена мачта, но которой поднимался парус, с прикрепленными поперек его тонкими бамбуковыми палками. Каюта состояла из двух отделений, из которых заднее, несколько большее, служило просторным помещением для коек двум пасажирам. В носу и в корме находились помещения для матросов и для припасов. Над рулем был установлен из соломенных мат зонтик для предохранения рулевого от солнечных лучей и дождя. Огонь для варки пищи разводился на корме в ящике, наполненном землею. Вдоль бортов лодки, во всю ее длину, был оставлен обрез около 1 1/2 фут шириною, для прохода матросов при движении лодки шестами. По бокам внутри каюты шли лари с разборчатыми крышками для размещения в них вещей и клади. Лари эти служили вместе с тем скамьями. Лодка содержалась в чрезвычайной чистоте; все деревянные части были весьма плотно подогнаны и хорошо проолифлены, и она была снабжена: шестами, баграми и маленьким якорем. Команды на ней было четыре человека. Движение по каналу происходило на парусе, на веслах, на шестах, или наконец посредством лямки. Лодка сидела в воде не более 1 1/2 фут и, не смотря на эту незначительную глубину, приходилось иногда касаться дна, настолько канал местами обмелел.

Берег канала около Цин-цзян-ну был усеян массою различных лодок и джонок и завален громадными грудами тростника, доставляемого сюда снизу для топлива. Оба берега канала соединялись мостом на каменных устоях, которые могли служить также и шлюзом; стоило только забрать проделанные в них пазы в два ряда брусьями, а промежуток заполнить землею. Такого рода шлюзные запоры, кажется, весьма употребительны в Китае; по крайней мере другого устройства их не приходилось видеть на всем пройденном нами пути по каналу, хотя шлюзы встречались нередко.

Рано утром 8-го (20-го) февраля мы отчалили и поплыли сначала на веслах. Старик-хозяин стоял на руле, двое матросов гребли, а третий, мальчишка, приготовлял кушанье для них и исполнял вместе с тем, по приказанию хозяина, другие работы на лодке. [223]

Тотчас по выезде из Цин-цзян-ну, нам представилась грустная картина: мы встретили похороны бедняка. Четыре носильщика несли простой гроб, и за ним ехала на тачке женщина — вся в траурной белой одежде. За гробом никого больше не следовало.

Мы двигались по течению довольно быстро вперед и скоро за извилинами канала потеряли из вида Цин-цзян-ну. Тянущиеся по обоим берегам канала дамбы, ограждающие при полноводии окружающую местность от наводнения, отнимали возможность видеть что нибудь больше, как только все происходящее на самом канале и затем движение народа вдоль насыпей обоих берегов. От времени до времени встречались на этих дамбах отдельно стоящие, повидимому сторожевые фанзы.

Ширина канала около Цин-цзян-ну до 20 саж. и от 8 до 10 фут глубиною. Движение не нем весьма бойкое, и вскоре после выезда мы увидали сотни больших китайских джонок, нагруженных рисом, который доставлялся для казны с юга. Джонки эти медленно двигались на парусах вверх по течению, и на всех их развивались флаги с разными китайскими надписями. По каналу следуют ежегодно громадные транспорты казенного риса и для сплава его существуют особого устройства плоскодонные большие лодки.

В Ха-гуай мы встретили таможню, около которой толпилась делая масса различных судов и лодок, ожидавших очереди для осмотра и пропуска. Нас почти вовсе не задержали, а пропустили вне очереди. Для съемки канала я поместился на носу лодки и, установивши бусоль, отмечал при каждом изгибе угол и записывал пройденное время по часам. Здесь я брал румбы уже вперед, а не назад, так как направление пути было ясно видно. Визировать приходилось преимущественно на отдельно стоящие фанзы или на деревья, находившиеся на береговых дамбах. Скорость движения нашей лодки часто менялась, смотря но тому, приходилось ли нам пользоваться хорошим попутным ветром, или же идти против ветра. Для постановки паруса по ветру служила сеть веревок, концы которых были привязаны к оконечностям бамбуковых полок, при крепленных к парусу. Все эти веревки соединялись в одну, которая, находясь в руках рулевого и будучи более или менее натянута, давала то или другое направление парусу.

Когда приходилось тянуться на лямке, то конец длинной веревки привязывался к верхушке мачты, а к другому были прикреплены, один за другим, два широких пояса, петлями, которые надевали чрез плечи тянущие лямку матросы. [224]

Самое унылое и тяжелое впечатление производили всегда лодки или джонки, тянущиеся на лямках, усилиями от 10-20 человек. Согнувшись и сильно напрягаясь, идут эти китайские бурлаки мерным шагом, в такт, по бичевнику, затягивая заунывную бурлацкую песню. Вторя этой песне, помогает шестами другая артель матросов.

Независимо от рисовых транспортов, нам чаще всего встречались по каналу лодки, связанные иногда по две и нагруженные высокими кучами тростника или же бунтами бамбуковых шестов различной толщины.

Бамбук в Китае составляет неоцененный материал и в большом употреблении повсюду, где его можно иметь. Легкость, эластичность и чрезвычайная прочность — вот его превосходные качества. Шесты, багры, мачты, существенная составная часть паруса (Прикрепленные к парусу поперечные палки, служащие частью для взятия рифов, частью для постановки паруса по ветру.) на китайской джонке или лодке — все это делается из бамбука.

Обделка берегов канала образуется обыкновенно из земляных откосов, но часто в местах более узких, или же, где канал проходит чрез селения или города, обделка берегов является из кирпичей или тесаных камней. Но все это в заброшенном виде и плохо ремонтируется. Но тем не менее видно, что это гигантское сооружение Императорского канала, с которым, по громадности работы, может равняться в мире разве только великая китайская стена, в свое время было исполнено основательно и с большим знанием дела. Теперь еще видны в разрушенных частях береговой обделки плотно забитые свайные основания для каменной облицовки, выполненной в свое время весьма тщательно. Встречающиеся нередко по пути шлюзы, для выхода в боковые каналы или речки, отличаются в большинстве случаев не менее тщательной работой, но отпечаток плохого надсмотра виден и тут, в неряшливом устройстве перемычек, допускающих просачивание воды. Императорский канал вообще говоря в упадке. В части своей к северу от Цин-цзянь-пу он сильно обмелел и даже на протяжении от Цин-цзянь-пу до Чжэнь-цзян встречаются места, где в малую воду не более 1 1/2 фута воды, между тем как в полную воду уровень ее, судя по знакам на каменной береговой обделке, подымается от 10-14 фут, и тогда канал делается судоходным для китайских джонок самого большого размера. Против обмеления канала китайцы не предпринимают никаких капитальных работ очистки русла его, а [225] напротив того, придерживаются полумер, которые, не в далеком будущем, вызовут или заброшенность этой части канала, также как и северной, или же потребуют несравненно больших затрат для приведения канала вновь в исправное состояние. Так, например, в тех местах, где канал начинает завариваться, китайцы взамен того, чтобы очищать его, суживают русло, засыпая часть живого сечения, со стороны обоих берегов, фашинами и землей. В этих суженных частях течение ускоряется и тем содействует более медленному засорению; но за то впоследствии очищение всего русла, потребует несравненно больших затрат, не говоря уже о том, что сужением канала стесняется судоходство. Исправление и наружная обделка новых земляных береговых откосов канала производится посредством фашин.

Первый наш ночлег, проехавши около 75-ти верст, был в Фань-шуй, проследовав по пути город Бао-ин-сянь.

Днем остановок никаких не делалось, а также, как и на сухом пути, мы с рассветом отчаливали и с закатом солнца причаливали около какого нибудь жилого места для ночлега. Обед варился на лодке.

На местах ночлега мы встречали всегда большое количество, с тою же целью остановившихся, лодок и джонок. Являлась на берег целая стая разносчиков, продавая различные съестные припасы, а вскоре после того весь берег озарялся огнями, и начиналась варка и. приготовление ужина. Около девяти часов вечера все смолкало, и наставала тишина до рассвета, когда вое отчаливало по различным направлениям.

Плывши по каналу, мы не переставали быть, как и на суше, особым предметом любопытства праздной толпы, которая собиралась на берегу рассматривать нас. При встречах с другими лодками, первый увидевший нас китаец не упустит крикнуть знакомое нам название «Ян-гуй-цве» — и тотчас все находящееся на лодке стремится нас посмотреть. Даже собаки начинали лаять при виде необычных им костюмов. Однажды пасажиры одной встречной лодки заинтересовались настолько нами, что попросили у хозяина позволения причалить к нашей лодке, а потом проплыли довольно значительное пространство вместе, с целью иметь возможность поближе познакомиться с нами и нашей обстановкой. Наш хозяин был этим доволен, так как у временных спутников оказался на лодке более исправный новый парус, и мы, соединивши две лодки, быстрее подвигались вперед, чем одни. Расспросам не было конца: все их [226] от малейшей нашей утвари до материи нашего платья интересовало.

Хозяин, как равно и переводчик, не уставали давать объяснения, пока нам это не надоело, и мы приказали другой лодке отчалить.

Следующий после Бао-ин-сянь большой город, расположенный по обеим сторонам Императорского канала, был Гао-ю-чфау, и вскоре после него канал проходил чрев большое озеро того же названия. Тут нам встречались рыбаки с рыболовами. У птиц этих были надеты на шее кольца для того, чтобы они не могли глотать пойманной рыбы. Для ловли рыбы у некоторых рыбацких лодок были на носу приделаны особые снасти, заключающиеся в горизонтальной деревянной тонкой раме, с сетью, которая была подвешена к бамбуковому длинному шесту, выдающемуся из за лодки вперед и упиравшемуся на подставку, вертикально прикрепленную на носу лодки. Более длинный конец шеста проходил к корме. Все действие этим прибором заключалось в том, что конец шеста, находившийся в корме, приподымали, и сеть на переднем конце погружалась в воду, и затем, после незначительного промежутка времени, сеть быстро подымалась из воды вместе с рыбою, которая в это время над нею проходила.

Такой прибор имеет впрочем применение не только для устройства рыболовных снастей, но и для нищих, собирающих милостыню от проезжающих по каналу. Так, например, мы встретили в Гао-ю-чжау, около одной кумирни, где берег был довольно высок, нищего, который, чтобы иметь возможность обращаться к милосердию плывущих по каналу, устроил на берегу остроумный, хотя и весьма простой прибор. На вертикально поставленную на краю берега стойку он упирал чрезвычайно длинный составной бамбуковый шест, на одном конце которого был прикреплен кошелек, а другой, более короткий конец, нагруженный противувесом, нищий держал в руках. Только что приближалась лодка, конец с кошельком опускался вниз и с чрезвычайною ловкостью, сообразуя движение шеста со скоростью лодки, кошелек этот, поочередно, то приподымаясь, то опускаясь, являлся весьма близко перед пасажирами. Зоркий глаз нищего внимательно следил за движением каждого пасажира и только что замечал отрицательное движение головой которого нибудь из них, то он подвигал кошелек немедленно к следующему, а затем подымал его вверх, поворачивал на берег и вклад вынимал. Тот же маневр повторялся при появлении в районе действия кошелька следующей лодки. [227]

Второй ночлег наш на канале, около 60-ти верст от первого, был Шао-бо, где мы в первый раз встретили двухэтажные китайские дома, как они часто встречаются уже затем на юге. Низ занят лавками, мастерскими или магазинами, а верх служит для жилья. От Шао-бо до Чжэнь-цзян нам оставалось около 50-ти верст. На половине этой дороги расположен г. Ян-чжау-фу, славящийся своими красивыми женщинами.

Приближаясь к городу, движение по каналу все более увеличивалось; на левом берегу виднелось земляное обширное укрепление с развивающимися флагами на угловых башнях, а перед ним происходило ученье пехоты.

Начинали встречаться канонерские лодки в виде джонок, вооруженные старыми чугунными орудиями, обыкновенно по одному на носу и одному на корме. На передней мачте раскидывался оранжевый флаг с китайскими надписями. Точно также были иногда расписаны такими же надписями паруса. Канонирские джонки имели весьма акуратный и даже щегольской наружный вид, и матросы были опрятно одеты. Над палубой, для предохранения от солнечных лучей, были растянуты парусинные тенты.

Около самого города Ян-чжау-фу, стены и башни которого виднелись справа, жизнь на воде приняла размеры, которые, не видавши, трудно себе представить. Скученность стоявших тут вдоль берега, на целые версты, разного рода судов, представляла вид, который мне не приходилось встретить даже впоследствии в Кантоне, где сотня тысяч людей живет на лодках.

Чрез таможню, у которой канал запирается скрепленными одна к другой лодками, нас скоро и без задержания пропустили, а затем мы очутились в целом лабиринте судов. В четыре и пять рядов стояли около берега, прикрепленные одни к другим, суда, и только узкий проход канала оставался для сообщения. Тут встречались попеременно джонки самых больших размеров до маленькой рыбацкой лодки, и на них молено было проследить различные фазисы этой жизни китайцев на воде. Устраиваются они на своих судах часто весьма комфортабельно, и наружная красивая отделка, с резьбой, какой нибудь богатой джонки вместе с тем указывает и на роскошную отделку просторных кают, в которых видны разряженные и нарумяненные китаянки, курящие кальян, занимающиеся детьми или просто праздно расхаживающие. Вдали вы слышите пение и струнные инструменты и, вскоре потом, проплываете мимо большой, на якоре стоящей джонки, представляющей собою ресторан с арфянками, с [228] отделением для курения опиума, с парикмахерской и со всевозможным комфортом в такого рода заведениях. Пение и музыка арфянок мешается с говором и весельем пирующих гостей. Несколько дальше стоят лодки, нагруженные бомбурами, фаянсовой посудой и другими товарами, и тут же на них толпится торгующий народ. Каждую минуту останавливаемся и лавируем, чтобы в этом лабиринте лодок не попасть под какую нибудь движущуюся навстречу большую джонку. Переправа людей с одного берега канала на другой производится беспрерывно на плоскодонных лодках, на которых люди помещаются стоя. На пристанях толпится масса народа, ожидающая очереди быть перевезенной, но замечательно, что все происходит чинно, без суматохи и произвола. Только далеко за Ян-чжау-фу мы выплыли из этого города лодок, но не надолго, так как, приближаясь к Гуа-чжау, мы опять очутились в целой массе судов, опять нам приходилось проталкиваться между ними, находясь постоянно в опасении быть смятыми какими нибудь из движущихся судов громадных размеров, и опять перед нами начали сверкать отдельные живые картины.... как вдруг мы услышили пароходный свистов. Совершенно особое ощущение охватило меня при этом звуке, напоминающем быстрое пароходное движение, тогда как мы находились как раз в среде неуклюжих, черепашьим шагом двигающихся китайских джонок. Контраст этот наглядно явился перед нашими глазами, когда мы, за следующим поворотом, увидали маленький пароход, тянувший за собою громадную джонку. Вся команда на пароходе и капитан были китайцы. Пропустивши пароход мимо себя, мы вскоре потом очутились у устья Императорского канала в Ян-цзе-кианг. Открылась перед нами широкая чудная река, и на той стороне виднелся амфитеатром расположенный европейский квартал г. Чжэнь-цзян, окаймленный горами, а справа от него — высокий остров, весь застроенный кумирнями, живописно выдающимися ив окружающей их густой зелени деревьев.

Последний румб моей маршрутной съемки был взят и чрев полчаса, в половине второго пополудни, мы причалили к пристани в Чжэнь-цзян. Английского консула, к которому у нас были рекомендательные письма, мы не застали, — он находился в отъезде, — а потому мы воспользовались любезным гостеприимством некоторых других, живущих в Чжэнь-цзян, европейцев.

Вечером того же дня 10-го (12-го) февраля прибыл один из громадных пароходов американской речной системы, содержащих [229] сообщение между Хань-кау, главным чайным портом по Ян-цзе-киангу и Шанхаем. Мы тотчас же перебрались на него, и комфорт блестящего общего зала и отдельных кают заставил нас разом забыть о всех невзгодах пройденного впродолжение 18-ти суток пути со своими остановками в грязных китайских гостинницах.

Пароход, постоявши около получаса в Чжэнь-цзян, отчалил, и на следующее утро мы остановились у набережной центрального порта европейской торговли Китая — в Шанхае.
Нажмите, чтобы раскрыть...

Ондатр · 7 дек 2020

актёры

купец

чиновники ("мандарины")

дом мандарина

Ондатр · 7 дек 2020

Ондатр · 7 дек 2020

Кантон

Ондатр · 7 дек 2020

Пекин

(торговое заведение)

летний дворец (разрушен в 1860 иностранными войсками)

зимний дворец

Ондатр · 7 дек 2020

Ондатр · 7 дек 2020

Ондатр · 7 дек 2020

Китайскую культуру иностранцы оценивали как способную производить интересные безделушки для гостиных. но не более.
особенно их раздражал характерны для китайской элиты "комплекс полноцености" (себя они в этом зеркале не видели)
действительно - сложившаяся система отбора элиты и её подготовки вырабатывали в ней абсолютно непробиваемый традиционализм. Жёсткое и буквално следование образцам, в литературе и искусстве соответственно прямое подражание (в поэзии например - сунским поэтам). самая революционная идея звучала как - "конфуцианская мораль и западная техника". а ведущий литературный деятель и теоретик эпох -Цзэн Гофань - допускал даже крамольную мысль, что литература это не всегда копирование старых образцов и возможно и изменение.

тайпинские идеи с 3-м Заветом на этом фоне действиетльно гляделись революционно )

list · 7 дек 2020

Ондатр сказал(а): ↑

там был несовершеннолетний император и две императрицы-регентши - амбизиозные дамы за тридцать - Цыань и Цыси
Нажмите, чтобы раскрыть...

смерть Цыси показана в фильме "Последний император" Бертолуччи. яркий фильм.

жаль китайцев. великая империя, древнейшая культура, богатейший потенциал... всё выродилось, превратилось в нечто противоположное. совсем другие драконы, чувствуется, уже тогда набирали мощь. культ жестокости и деспотии. как же так...

а о Японии я вот знаешь чего не пойму - почему там использовались люди для переноски аристократов? причём ведь и в 20 веке тоже постоянно нанимали рикши, когда уже и транспорт пошёл! у соседей вон повсюду использовались животные

Ондатр · 7 дек 2020

больших животных в Японии было не прокормить и места много занимают) лошадей ещё приходилось как-то держать - для военных нужд.

list · 7 дек 2020

я это предполагала. но всё равно как-то диковато. думаю, просто это всех устраивало (сильная приверженность старым традициям и обычаям) и данную проблему никто не выносил на повестку дня )

Ондатр · 7 дек 2020

так и проблему никто в этом не видел. устойчивый заработок сильным и бедным мужчинам )

Ондатр · 7 дек 2020

живопись
в описываемое время работало несколько интересных художников. правда датировать их работы не берусь )

Цзюй Лянь

Ондатр · 7 дек 2020

Чжао Чжицзян (работы 60-70)

Жэнь Сюнь

Ондатр · 7 дек 2020

Сюй Гу

list · 7 дек 2020

Ондатр сказал(а): ↑

Сюй Гу
Нажмите, чтобы раскрыть...

монахом стал
белки у него хороши )

Ондатр · 7 дек 2020

Вход

1868. Высокий модерн.

Ондатр Модератор

Ондатр Модератор

Ондатр Модератор

Ондатр Модератор

Ондатр Модератор

Ондатр Модератор

Ондатр Модератор

Ондатр Модератор

Ондатр Модератор

Ондатр Модератор

Ондатр Модератор

Ондатр Модератор

Ондатр Модератор

Ондатр Модератор

Ондатр Модератор

Ондатр Модератор

list Модератор

Ондатр Модератор

list Модератор

Ондатр Модератор

Ондатр Модератор

Ондатр Модератор

Ондатр Модератор

list Модератор

Ондатр Модератор

Поделиться этой страницей

Вход

1868. Высокий модерн.

Ондатр Модератор

Ондатр Модератор

Ондатр Модератор

Ондатр Модератор

Ондатр Модератор

Ондатр Модератор

Ондатр Модератор

Ондатр Модератор

Ондатр Модератор

Ондатр Модератор

Ондатр Модератор

Ондатр Модератор

Ондатр Модератор

Ондатр Модератор

Ондатр Модератор

Ондатр Модератор

list Модератор

Ондатр Модератор

list Модератор

Ондатр Модератор

Ондатр Модератор

Ондатр Модератор

Ондатр Модератор

list Модератор

Ондатр Модератор

Поделиться этой страницей

Быстрый поиск