"Железный век" русской литературы )

Проза «Железного века».



Ну а какого ещё? Бронзовый, по словам Славы Лёна, закончился в 1989. К тому же все жалуются, что никто не читает. Ну или читают 3-4 авторов.

Стилистически «железный век», очевидно, совпадает с поздним постмодернизмом и ранним метамодернизмом )

Обзор конечно будет предельно краткий и субъективный. Просто пару лет назад мне наконец стало интересно, а что там народ пишет. Ну и почитал что-то. Из того что более-менее на слуху. Ну конечно некоторые и раньше ещё прочитал.

Пишут довольно разнообразно. Но большей частью о 20 веке. Ну или о будущем (довольно мрачном).

Самый популярный жанр – семейная хроника. И через неё эпоха. Иногда эпохи больше, иногда она теряется во вневременной психологии. И обычно с мистической линией (видимо, иначе о советском прошлом писать трудно).

 

Людмила Улицкая. Казус Кукоцкого.

Улицкая - один из пионеров и сейчас уже живой классик. В этом романе уже появляется характерное для формирующегося жанра сочетание физиологизма с элементами магического реализма (здесь в виде путешествия в бардо). Время действия – с начала века до 60-х. Главный герой – профессор-гинеколог и, в ещё большей степени, связанные с ним женщины.. Я бы даже отнёс текст к феминистической прозе.


Марина Степнова. Женщины Лазаря. Сад.

«Женщины» тоже семейная сага, с конца 19 по конец 20-го. Ось (но отнюдь не главный герой) гениальный математик Линдт. А так тоже, про женщин, конечно. Которые есть «тело и свет». Три истории любви, из которых только третья удачная и то потому, что героиня полюбила не мужа, а дом.

В романе «Сад» Степнова погружается в прошлое ещё глубже - во вторую половину 19 в. (где ей явно нравится гораздо больше). Это тоже семейная хроника, но длиной всего в пару десятилетий. События крутятся вокруг зачатия, рождения и взросления нежеланной и некрасивой, но очень живой и своевольной девочки, помешанной на лошадях.

Манера письма у Степновой своеобразная, перенасыщенная образами и эпитетами, но в какой-то момент привыкаешь. Хотя действие вроде предполагает исторический контекст, он в общем то, вторичен. Например, чем конкретно занимался Линдт, авторка явно и сама представляет слабо. Чем-то военным. Персонажи вроде бы имеют исторические прообразы (в «Саду» речь даже идёт о конкретной реальной усадьбы и конкретной дворянской фамилии), но реальную биографическую канву Степнова дальше дополняет и изменяет по своему усмотрению, «по мотивам», без особой оглядки на оригинал. Много физиологии, чувственных ощущений; мистики совсем чуть-чуть, в виде приправы. Получилось вполне читабельно.


Владимир Микушевич. Воскресение в Третьем Риме.

Автор - известный переводчик и большой эрудит. В этот раз 20 век рассматривается через жизнь философа Чудотворцева . Фактически, это сильно беллетризованная биография советского философа Лосева – знатока античной филологии, монархиста и монаха в миру. Попутно излагаются многие его идеи, что делает чтение не простым. В романе герой становится чуть ли не главным тайным идеологом сталинского СССР, за влияние на которого борются сверхъестественные силы космического масштаба. Старообрядчество здесь легко сочетается с язычеством, а православие с оккультизмом. Но от современного черносотенного большевизма автор всё же отмежёвывается. События всё больше крутятся вокруг (неназываемоей) подмосковной Малаховки. Географическая привязка к конкретному месту окружаемому мистическим ареалом тоже характерно для «железного века».

 

Подход к теме может быть и не столь прям. Как например диалог начала и конца века в романе

Михаила Шишкина. Письмовник.

Это переписка исключительно интеллигентной советской барышни из 80-х со своим ещё более интеллигентным любимым, ушедшим на войну. Плавно и незаметно как то получается, что «ответные» письма пишутся с войны против ихэтуаней (1900 год), в Маньчжурии, где их автор и умирает. Очень почитаемый литературной критикой автор, приятный стиль. Литературная медитация на экзистенциальные темы.


Евгений Водолазкин: Чагин, Лавр, Авиатор, Оправдание острова, Соловьёв и Ларионов

Тоже один из самых заметных авторов на российском горизонте. Уже выходит за пределы постмодернизма, хотя виртуозно владеет его техниками: имитация стилей, заимствованные сюжеты, цитаты , ирония и т.д. Но автор Водолазкин прежде всего ненавязчиво христианский. Его истории –п роисходящие ли в средневековой Руси (Лавр), во время гражданской войны (Соловьёв и Ларионов), периода репрессий с переходом в 90е («Авиатор» – героя заморозили во время медицинских экспериментов в Соловецком лагере, а потом воскресили), или на вымышленном острове с бессмертными монархами, проживающим все основные этапы модернизации и перипетии 20 века – этическая реконструкция: а как в этой ситуации было бы поступить по-христиански. В целом (кроме «Лавра») сюжетно тематика вписывается в тот же основной тренд – медитацию над отечественной историей 20-го века. Не случайно герой ещё одного романа – Чагин – человек который ничего не забывает. Но это не биографии, а жития, где миф столь же имеет право на существование, сколь и «правдоподобность».


Юрий Буйда: Синяя кровь, Прусская невеста, Сады виверны, Пятое царство, Дар речи.

На мой взгляд, один из самых интересных современных российских авторов-постмодернистов. Но не столь прославлен. Стилистически, наверно, ближе к Павичу (особенно первые два произведения) и Маркесу (особенно последние).

Здесь тоже есть пристальный интерес в российскому 20 веку через призму конкретных биографий. Например, прообраз героини «Синей крови» Иды Змойро – советская кинозвезда Валентина Караваева.

«Прусская невеста» посвящена безнадёжным судьбам жителей послевоенного неназываемого городка в Калининградской области (это – Знаменск-Велау, где рос сам автор). Магический реализм здесь чередуется с чернушным.

Дар речи – посвящён истории высокопоставленной интеллигентной семье (со шкафами просто-таки набитыми скелетами) от сталинского СССР до новой России нулевых – не без наезда на целую страту.

Пятое царство – фантасмагория про конец Смутного времени –с реверансами консерваторам в лице патриарха Филарета (опасно прививать сомнение людям, которые недавно с деревьев спустились, опасно).

Самый сложный, магический и перенаселённый персонажами текст – Сады виверны. Персонажи эти реинкарнируют и действие переносится из времён заката Возрождения, в революционную Францию и революционную Россию (семейная хроника с 1881 до 1971) . Произведение насыщено философскими рассуждениями, иноязычными терминами без перевода, и дикой сексуальностью героев, а особенно героинь. Герой –демон вечно противостоит герою- благородному инквизитору.. Есть ещё третья сила – самая гнусная – сила тупого бунта черни олицетворяемой сетантом осотом и его богом по имени Урщух (в Пятом царстве – это мятеж скоморохов). В целом, об опасности обезбоженной свободы. Как ни странно, по прочтении возникло желание перечитать заново.

 

Про отдельные периоды этой истории пишут и другие авторы.


Борис Акунин. Детективные серии про приключения Фандорина и Пелагеи.

Принесли автору всероссийскую славу. Время действия – с 1876 по 1920. Достаточно удачный постмодернисткий проект по игре с жанрами детективной и приключенческой литературы, с отсылкой ко многим произведениям этого времени. Самые удачные, наверно, Азазель и Алмазная колесница. Под конец герой (Фандорин) явно надоедает автору сильней, чем Холмс Конан-Дойлю, и становится почти самопародией. Но изначальный посыл тем не менее, как и у Водолазкина был скорее этический – позиция благородного мужа в смутные времена. Кажется, она не оправдалась – попытка идти поперёк хода истории постепенно приводит героя ко всё большим неудачам, несмотря на сверхспособности.


Маргарита Хемлин. Искальщик.

Плутовской роман про начало 1920-х. Главный герой – хамоватый поц, начисто лишён харизмы и обаяния Крика и Бендера, но убедителен. Образец «низкого человека», в противовес акунинскому «благородному мужу». Ценителям еврейской версии русского языка особо рекомендуется.


Леонид Юзефович: Повелитель пустыни, Зимняя дорога, Журавли и карлики, Князь ветра, Триумф Венеры.

Князь и Триумф также относятся к жанру исторического детектива. Журавли – плутовского романа, где действие происходит параллельно в разные эпохи (в 17 веке – на основе биографии авантюриста Анкудинова, и в 1990-е). Несмотря на монгольскую экзотику, на уровне: ну, так, почитать можно.

Повелитель и Зимняя дорога – это документальные романы про завершающий период гражданской войны. Ближе всего к жанру героической эпопеи. Вот это действительно мощные и захватывающие произведения. Практически античная трагедия.


Юрий Слёзкин. Дом правительства.

Монументальное документальное исследование. Слёзкин на основании писем, дневников, мемуаров и документом прослеживает судьбы ряда революционных деятелей и их семей, обитавших в «доме на набережной». Начинает с революционной борьбы и заканчивает репрессиями 30-х. В своей эпопее автор последовательно рассматривает большевизм как апокалиптическую секту, где герои последовательно становятся борцами за идеал, палачами, обывателями и жертвами. Для задающихся вопросом «почему?» весьма познавательно.


Александр Терехов. Каменный мост.

Получилось почти продолжение. Герой из неведомых соображений решает заново расследовать (реальное) убийство, совершённое в центре Москвы в 1943 г. Убитая, убийца и прочие участники – дети высшей советской элиты, игравшие в 4-й рейх. Цель исключительно длительного и дотошного расследования, с выявление всего круга знакомств, вытащить из уцелевших свидетелей истинную подоплёку истории. Вывод – истину установить нельзя, вообще. Можно только создать альтернативную правдоподобную версию. И набросать штрихи для портрета эпохи. История правда сильно затянута.


Гузель Яхина. Зулейха открывает глаза

Семейная сага про раскулачивание и ссылку (30-е-40-е). Одновременно – героический эпос про выживание в экстремальных условиях и становление личности (героиня из забитой мужем и свекровью крестьянки становится сильной женщиной), а честный и героический тюремщик Игнатов противопоставляется подлым карьеристам.


В целом для перечисленных автором большевизм и советская власть - это такое метафизическое зло. Которое даже нет смысла осуждать. Равно как и выносить персонажам однозначный приговор.

 

Из Садов виверны :

 

Дмитрий Быков. Оправдание. Остромов или ученик чародея.

Идею о сталинских пыточных застенках как месте выведения сверхчеловеков, выигравших Отечественную войну и имперскую ностальгию, Быков обыграл в своём Оправдании. Интересные мысли рассыпаны искорками. Проводится мысль о мучительстве, как сути советской системы.

Остромов - завершающая часть трилогии (о судьбах российской интеллигенции, естественно), написан по мотивам дела масонов 1926 г. Текст сильно затянут и перенасыщен персонажами (часто имеющих реальных прообразов). Мистическая линия самая живенькая. Безнадёга даже во времена относительно «либерального» НЭПа показана убедительно. Раздражает слегка презрительное отношение автора к героям (ведь сразу ясно, что он много умней и гениальней).Кажется, написан роман ради нескольких страниц, доказывающих что Россия погибла, вместе со свой культурой, ещё до революции, и с тех пор мы имеем дело с зомби, который только и мог выдержать вызовы, с которыми сталкивались СССР и советские люди. Наверно, прийти к этому выводу мог только такой глубоко советский человек как Быков.


абсолютно вне связи с российской историей этой проблематикой занимаются украинские фантасты

Марина и Сергей Дяченко. Вита ностра. Цифровой.

В русскоязычной фантастике они из лучших. Два названных произведения, полагаю, тоже у них лучшие. А так авторская тема в большинстве произведений одна – авторитарный самоуверенный герой (психотип «жуков») издевается над виктимной (иногда вяло сопротивляющейся) жертвой. Безусловно, для её же пользы.

В Вита Ностра чародеи поймали школьницу и, шантажируя гибелью близких, обучают на сверхчеловека, точнее даже на программу мироздания. Обучили, но в последний момент она таки взбрыкнула. Надо сказать, сам процесс превращения человека в нечеловека в провинциальном российском (?) ВУЗе описан весьма увлекательно.

Пареньку-геймеру из Цифрового ни стать сверхчеловеком, ни улизнуть, не удалось.

 

Из Оправдания. Быкова

 

из Остромова

 

Для авторов старшего поколения вторая половина 20 века - это их биография.



Эдуард Кочергин: Ангелова кукла, Крещёные крестами.

Текст написан на основе воспоминаний автора о скитаниях беспризорником по военному СССР и жизни в послевоенном Ленинграде. Так что взгляд не из дома правительства. Текст жёсткий: уголовники, проститутки, инвалиды, выживание и попытка сохранить душу. (перекликается в чём-то с «Прусской невестой» Буйды, но жанр другой).


Борис Стругацкий. Поиск предназначения.

Борис Стругацкий - это конечно не автор Братья Стругацкие. Сюжетный замысел, прямо скажем, слабоват. Герой на протяжении жизни пытается угадать что за непостижимая сила отводит от него все опасности. Оказывается, ради таинственного гебешника Виконта, занятого мутными экспериментами по клонированию. Но, похоже, писано не ради сюжета, а сугубо ради бытописания с биографическим мотивами и сюжетами городских легенд – от ленинградской блокады до начала 21 века.


Тимур Кибиров. Генерал и его семья.

Отлично написанный реалистичный (даже бытовой) роман о 70-х известного поэта-постмодерниста. У всяко положительного советского командира генерала Бочажка дочь сначала родила внебрачного ребёнка, а потом вышла за еврея и собралась в Израиль… Военный городок живописуется автором на основе личных воспоминаний.

Андрей Столяров. Монахи под луной.

Суперсложный модернистский текст о позднем Застое – журналист приехал по «сигналу» в провинциальный город, и попал в замкнутую петлю времени. И не он один, вся страна так живёт. С хорошей дозой абсурда и чернухи.

 

Литература о 90-х ("ельцерн") тоже как правило соприкасается с обширным пластом культуры того времени именуемой «чернуха». Далеко не всегда она бездарна.

Зло вообще неодолимо (у имперцев добро осталось в советском прошлом).

Присутствует и «постколониальная» проза.



Владимир Маканин. Асан.

«Странная война» в Чечне. Кровь и деньги во взаиморасчёте. Герой- бизнесмен от войны – коррумпированный начальник военных складов – нормальный такой дядя. Просто по-другому здесь нельзя – уважать не будут. Чечены. они по-другому не понимают. А так в авторитете человек. Катарсический конец предсказуем и неправдоподобен (потому что такой прожжённый дядя сам должен был его предвидеть).


Евгений Чижов. Перевод с подстрочника.

Российский поэт получает заказ на перевод стихов среднеазиатского президента (страна – гибрид Туркмении и Таджикистана). Не стоит этого делать, восток дело тонкое, не для слабых интеллигентских мозгов. Страна и режим гения всех времён обрисованы очень убедительно.


Роман Сенчин. Елтышевы.

Чернушная история про русскую деревню, где пытается обосноваться с семьёй выгнанный с работы мент. Там этот довольно противный тип окончательно превращается в бытового убийцу, а потом в жертву аграрного бандитизма. А всё потому, что купить кругляк в деревне задача абсолютно неразрешимая. Типа, реализм.


Захар Прилепин. Санькя, Чёрная обезьяна.

Прилепин - ведущий отечественный реалист, патриот-националист и тоже довольно чернушный автор.

Санькя – самое известное его произведение – в жанре альтернативной истории, про боевика-лимоновца, начавшего мятеж против путинской власти (тогда ещё про «солнечного» Путина патриотам было непонятно). Единственно вменяемого персонажа– либерала - ритуально выбрасывают из окна. Главная черта, явно симпатичного автору, героя – абсолютная безответственность. Он, в духе Камю , бунтует без какой-либо стратегии. «Да я фашист, но и весь русский народ – фашисты».

Герой Обезьяны тоже живёт исключительно импульсами и сиюминутными желаниями. Ему и самому противно и окружающим тоже, все ждут, когда наконец придут малолетки-убийцы, как Африке, и все на х… убьют.


Михаил Елизаров. Библиотекарь.

Роман плохой. Упоминаю только как образчик имперского и ностальгирующего направления. И потому что в романе использован тот же сюжетный ход, что и в Сети Индры – магической силой наделено творчество автора-графомана. За его книги идёт война и все всех убивают.


Александр Проханов. Господин Гексоген.

Перизбыточный красивостями текст о глубокой ностальгии по империи (сталинско-православной, и гебистско-языческой). Но, увы, все силы добра, строящиеся заговоры для спасения России и приведения к власти Избранника (да-да, вы правильно поняли о ком речь), оказываются фальшивыми какими-то. Кроме юродивого сталиниста одного….


Людмила Петрушевская. Номер один или в садах других возможностей

А это уже ближе к магическому реализму. Автор - классик-постмодернист и любительница описывать бардо , физиологию и тяжёлую женскую долю . «В садах» одно из самых запоминающихся произведений. Текст сложный («модернистский» по форме), там есть и чернуха 90-х, и Чукотка с шаманами, и чёрный юмор. Сюжет связан с обменом телами (причём скорее тело трансформирует переселившуюся душу, чем наоборот). Впрочем, все «другие возможности» в этом мире заведомо инфернальны.

 

По теме близко но уже про настоящее и близкое будущее

Ольга Славникова. 2017

Это текст, который вобрал в себя множество перечисленных вариантов. Это и географическая проза о Екатеринбурге, и проза о 90-х (с переходом в нулевые с их гламуром и позитивчиком), и элементы магического реализма (в людскую жизнь проступают герои баженовских сказов, особенно Хозяйка горы), и взгляд в будущее (для автора лет на 10 вперёд- с предсказанием социальной революции с намёком на Апокалипсис , угадать из нулевых не вышло – получилась альтернативная история), и постмодернисткие рассуждения о тотальной неподлинности, и детектив и любовный роман и социальная проза. И всё это тянется и тянется, и вроде и неплохо написано, и объём не столь уж велик (в районе 500 с чем-то страниц). Но всё тонет в подробностях и не оставляет мысль – а когда же конец наконец ). А потом он вдруг наступает.

Дмитрий Глуховский. Метро 2033, Текст.

«Текст» - типовая история про невинно осуждённого парня и его месть плохому менту, которая постепенно становится постмодернистской притчей о человеке, который потерял собственную жизнь и пытается прожить и исправить чужую. Безуспешно конечно. Сюжет закручен вокруг виртуальной жизни "в мобильнике"

«Метро» принесший автору славу постапокалиптический шутер, не без влияния Стругацких. О цивилизации ютящейся в московском метро (на каждой станции своя) и чудовищных Иных (которые не тем, чем кажутся). Лёг в основу видеоигр. Любителям серьёзной литературы читать не обязательно.

 

Главный мэтр постапокалиптической антиутопии на российском материале - это конечно

Владимир Сорокин. Метель, Теллурия, День опричника

Сорокин считается классиком постмодернистской литературы, удачно имитирует различные стили письма, пересыпая их тошнотворными деталями и описаниями трипов.

Теллурия – самая слабая, распадающаяся на фрагменты, самый запомнившийся – про двух пслоглавых, неторопливо поедающих трупы на поле боя и философствующих на извечные русские темы.

Метель -динамичная история доктора, везущего вакцину в зону эпидемии (кажется, там все больные превращаются в зомби). Через метели, заносы, снегопады, с ломающейся по дороге техникой (забавно-экзотичной) и замерзающими ямщиками. В конце концов не довозит. Разные языковые приколы.

День опричника – пугающе правдоподобная история, которая уже давно воспринимается как пророческая. Об отгородившейся от Запада России «возрождающей традиции» (века так 16-го). Глазами удалого силовика-опричника.


Ещё более пугающе убедительное проникновение в голову палача- инквизтора в старо-русских декорациях в рассказе Попугайчик Виктора Ерофеева. В чернухе Ерофеев мэтр и ас. Читать его без тазика для рвоты под рукой обычно невозможно. Типа , шизоанализ.


Татьяна Толстая. Кысь.

Постапокалиптическая (после атомной войны) антиутопия, о вернувшийся почти в первобытность Москве, гораздо более весёлая, хотя и жутенькая. Написана былинно-фольклорным сказом. И жители-мутанты питающиеся мышами и их наболший мурза Фёдор Кузьмич – корифей всех наук и искусств, – всё вроде и ладно и складно, только уцелевшие бывшие ("прежние") вносят некоторую смуту и беспокойство. Очень ехидная пародия на изоляционистскую благодать и притча об интеллигенции и образованщине.


Свои версии подобной реальности предложили и фантасты-юмористы

Евгений Лукин (Алая аура протопарторга,) и Михаил Успенский (Приключения Жихаря)

В принципе, они написали много всего забавного, но это шедевры. Правда постмодернистская игра здесь вырождается в чистую охоту за приколами, а антиутопического пафоса нет вообще.

У Успенского время ходит по кругу и как бы сказочная Древняя Русь – это наше далёкое будущее, а наша эпоха – мифологическое время. Жанр, типа, рыцарский роман-былина. Особенно умилили идолы Проппа , которым для хорошего счастья надо рассказывать сказки и истории.

У Лукина будущее не столь отдалённое – сразу после распада России и даже её областей на микро-государства. В одном (желающем вступить в НАТО) правят колдуны-экстрасенсы, в другом – враждебном - православные большевики (завзятые антиамериканисты-террористы). И те и другие при близком рассмотрении выглядят довольно симпатично, (в отличие от идиотов-американцев, которые бомбят города где-то на периферии повествования). Жанр - политический детектив.

В обоих произведениях читателя ожидает весёлая скачка с обыгрыванием всевозможных культурных штампов.

 

Сергей Ануфриев, Павел Пепперштейн. Мифогенная любовь каст.

Уже переходят грань. Теоретически это постмодернизм. По факту, под тысячу страниц чистого гона. В начале настолько бредового, что даже завораживает. Потом уже листаешь. Пародируется всё – от военной героики до Кастанеды. На фронтах Великой Отечественной ведут битву архетипы и эгрегоры в виде сказочных персонажей – наши (из русских сказок) против не наших (захватчиков –агрессоров с Запада – от Карлсона до Мери Поппинс)


В конце концов авторский миф может полностью растворится в чистом потоке сознания и вольных ассоциаций как у Дениса Осокина в «Огородных пугалах с ноября по март».

 

Мария Галина. Малая Глуша, Автохтоны, Медведки.

А вот трилогии с условным названием «Город» жанр совсем другой. Это действительно магический реализм, причём один из лучших образцов, на мой взгляд.

В «Глуше» действие разворачивается в позднесоветской (неназванной) Одессе, очень живо и реалистично описанной. Только специальный санитарный контроль в порту занимается борьбой не с инфекциями, а с завезённой иностранными кораблями нечистой силой. Во второй части так же живо и реалистично описывается российская глубинка с плавным переходом в загробный мир в виде квартала многоэтажек.

«Автохтонах» - в (неназванном) Львове, больше похожем на потустороннюю реальность (сферу воды, если точнее). Сюжет здесь явно плывёт (некий молодой человек зачем-то собирает сведения о постановке 20-х гг, а на самом деле ищет пропавшего отца). Но зыбкая атмосфера с её городскими легендами и обманчивыми персонажами, передана превосходно. (Мери Поппинс, там, кстати , тоже появляется)

В «Медведках» само построение сюжета исключает однозначное толкование происходящего, уводя куда-то далеко за пределы логики. В основе (как в Тексте и номере один) присвоение чужой жизни и биографии. Но выясняется что речь идёт об архетипических персонажах, ведущих свои древние игры среди людей.


Алексей Сальников. Окультрегер, Петровы в гриппе

В общем написаны в близком жанре. В Петровых это натуралистичный кромешный зимний Екатеринбург, где царит трикстер-АИД, вовлекающий гриппующего автослесаря Петрова в ещё более бредовую реальность. В Окультрегере – заметно более слабом и сказочном, забавны ангелы , для пребывания в человеческой плоти прочно «сидящие» на сахаре или на спирту. Нечистая сила – обаятельна и безобидна – просто они такие, удачники.

 

В ещё более приземлённом виде светлые и тёмные предстают у Лукьяненко.

Сергей Лукьяненко. Дозоры.

Вселенная «Дозоров», по-моему, уже часть общего культурного дискурса поколения. Берётся обычный парень и наделяется сверхчеловеческими возможностями, входит в круг избранных (как у Пелевина с миром вампиров, только философии резко поменьше). Иные это тайные властители мира – но они такие же как мы, один в один, от нас произошли, и психологически не сильно изменились. Да там есть враждующие светлые и тёмные, типа, альтруисты и эгоисты, но разница невелика, и те и другие ведут согласованные (и порой подловатые) игры, а вообще нормальные ребята. Сниженный вариант дэвов и асуров. Стилистически - на предмет «пожевать» что-то в транспорте. Вполне жуётся (как и другие творения Лукьянинко - написанные довольно ровно). Несмотря на некоторое однообразие можно поглощать целыми сериями (при том, что у Донцовой больше одного романа осилить не смог).


В менее масштабных, но неплохих произведениях сюжет «парня с улицы» присутствует во мноигх произведениях, например:

Тим Скоренко. Сад Иеронима Босха.

Господь выбирает в мессии-чудотворцы отвратного хлыща с нью-йоркского дна. При этом чудеса настолько убедительны, что весь мир обращается в новую веру. А так вам и надо, лучшего не заслуживаете.

Игорь Сахновский. Человек, который знал всё.

Забавный рассказ в духе 90-х. О карьере простого человека получившего сверхспособность.. Очень полезно знать всё. Хотя и чертовски опасно.

 

Другая дорога от работ Галиной уводит нас в мир новых легенд, в нео-фольк т.с. Пишут его в основном женщины.


Самый традиционный вариант

Дарья Тоцкая. Море Микоша.

Весьма этнографичное сочинение из жизни гуцулов. Вроде разглядывания узоров на ковре. Но потом будешь долго вспоминать о чём это было. Коцюбинский безусловно первичен. (у Галиной в Глуше тоже действовал гуцульский колдун)


Елена Хаецкая. Таинственные истории случившиеся с обычными людьми.
В принципе, такой сборник новых легенд мог появится и сто лет назад и раньше.


Макс Фрай. Сказки Старого Вильнюса

Очень милые и добрые сказочные истории, происходящие в сноподобном Вильнюсе (который и описывается как город, возникающий из снов посетителей). Через многочисленных героинь легко угадывается образ автора – художницы, фантазёрки, мерзлячки, кофеманки и кошатницы.


Евгения Некрасова. Калечина-Малечина.

Магический реализм. Детское мироощущение. Чокнутый мир взрослых. Кикимору жалко.


Мариам Петросян. Дом который…

Громадная эпопея с огромным количеством персонажей, объединённых общим местом пребывания –фантастическим домом-интернатом для детей-инвалидов, управляемом де факто субкультурными группировками, противостоящих всему остальному (вне дома) миру. Домом открывающим для своих избранников ходы в иную реальность (описывается «сферы земли» и границы «воды»).

Для поклонников произведения – целый мир не хуже толкиеновского.

(Для тех, кто читал её же сказку про летающего щенка – ничего общего

Лена Элтанг. Каменные клёны.

Жанр сложный. Вроде психологического детектива. А вообще поэтическое сказание про нерушимую связь героини с домом (валлийской усадьбой) и зарождающуюся любовь двух глубоких невротиков.

 

автобиографически-географическая проза


Алла Горбунова. Конец света, моя любовь.

О «воле к смерти» во фрейдовском понимании. Автобиографические зарисовки из жизни девушки-подростка (90е). Сочетание острого желания стать «плохой девчонкой» и несомненного мистического дара. Талантливо. Автор – поэтесса.

Лора Белоиван. Маленькая хня.

Сборник одновременно печальных и смешных историй из (не называемого) Владивостока, откуда героиня никак не может перебраться в Москву (конец 80-х - 90е). Изрядно абсурдистского юмора. Да и самоиронии автору не занимать. Тексты в сборнике конечно неравноценные. Особо понравился Чемоданный роман и грубоватый, но очень смешной рассказ о буднях ледокольного флота. Но и филологиня Астрид, изучающая русский язык, тоже хороша.


Алексей Иванов : Сердце пармы, Золото бунта, Географ глобус пропил.

Один из самых известных современных авторов. Провинциальный логос, которому по плечу всё что угодно. И постмодернистская игра в том числе. Действие происходит в Пермском крае, река Чусовая одно из главных действующих лиц..

Географ – уже классика, кажется. О человеке, который пытается жить без фальши. Увы, в роли педагога.

Первые два произведения - исторические романы в одной упаковке с мистическим триллером и постколониальной прозой. О покорении Перми Москвой и о сектантах времён вскоре после Пугачёва. И по совместительству, Золото – производственный роман, перенасыщенный специальной и диалектной терминологией. Сделать это удобночитаемым, и даже захватывающим – задача героическая и с блеском решаемая.



Александр Иличевский: Исландия.

На русском, но про Израиль. Медитации на гения места. Написано красиво, но сложно.


Дмитрий Данилов. Описание города. Про поездки (в неназванный) Брянск. Вроде почти безоценочно перемещающейся кинокамеры, с забавным избеганием конкретных названий («памятник участинкам неформальных военных формирований, Площадь названная в честь крупного революционного деятеля…)


Александр Стесин. Африканская книга.

Автор- еврей, родившийся в России, выросший в США и работающий врачом в разных африканских странах. Даже не знаю фикшн это или нон-фикшн. Но получился современный портрет целого континента.

 

Думается, Белоиван, Горбунова, Степнова, Водолазкин... это и есть метамодернизм.

 

Вне жанров


Майя Кучерская. Современный патерик.

Забавные и довольно ехидные миниатюры о внутрицерковной жизни. Но любя, любя… Все спасутся.


Николай Байтов. Думай, что говоришь.

Посмодернистская проза. Текст никак не связан с читателем и занят сугубо литературоведческими проблемами. Каждая миниатюра существует сама по себе, является образцом определённого стиля письма и вне отсутствующего контекста не обозначает ничего.

 

Байтов.

 

Виктор Пелевин

Главный автор «железного века»

глубокая мизантропия. фирменный юмор. мистическая подоплёка (не в смысле оккультизма или чудес, а подлинно мистическая в духе буддизма и адвайты). актуальность – схватывание и отражение новейших трендов и идей. при общей картонности декораций (потому что наша реальность, по пелевину, сама картонная декорация).

Затворник и Шестипалый. На мой взгляд, лучшее из произведений Пелевина) О побеге двух бройлеров с птицефабрики имени Луначарского (образ нашего сансарического мира). (рейтинг – 5)

Принц Госплана. На тему компьютерной игры (тоже притча о сансаре) 4

Жёлтая стрела. Теперь сансара предстаёт в виде поезда идущего к разрушенному мосту. 4

Жизнь насекомых. опять же, - как жизнь насекомых ) 4/5

Чапаев и Пустота. То ли сумасшедший Пустота считает себя Петькой из анекдотов, то ли наоборот. Чапаев предстаёт в роли мистического учителя, а Петька поэтом- декадентом. Несколько остроумных вставных новелл. В конце – тоже освобождение. ¾


Ряд произведений (включая ряд рассказов) просто выражают отвращение автора к действительности – равно советской и постсоветской:

Омон-Ра – полёт в космос оказывается чистой имитацией. Дженерейшен-Пи (Generation «П») – О карьере автора рекламных слоганов, Числа – о суеверном бизнесмене и всякой педерастии. – Собственно, эти романы и принесли автору славу в одном ряду с Сорокиным и Ерофеевым. Менагеры заценили издевательства. 1


Дальше идёт серия книг о нечисти – которая и оказывается хозяевами жизни

Священная книга оборотня

Об оборотнях в японском стиле – лисичке-проститутке и волчаре-гебисте из гос. нефтяной компании. 4

Ампир-V и Бэтмен Аполло – о вампирах, которые оказываются хозяевами Земли, которые вывели людей в пищевых целях (только сосут не кровь, а энергию страдания и желания), заодно ведают и загробной жизнью. 4

Обыгрывает конспирологические мифы и Лампа Мафусаила. За враждующими силами (масонами и чекистами) стоят ещё более тайные инопланетные – за масонами рептилоиды женского пола, а за чекистами некие Бородачи. 3

Снаф S.N.U.F.F.» .

Очень злая пародия на современную цивилизацию – Западную , представленную в виде парящего над землёй Офшара (вроде сфивтовского Лапуту) – и российскую в виде окончательно деградированного Уркаганата. При этом обе взаимозависимы. Воспринимается уже отчасти как пророческий текст. Здесь впервые появляются идеальные женщины биороботы. Мысль о том что люди такие же биороботы будет появляться и в других произведениях. 4


человек как литературный герой (или даже герой шутера) сочиняемый целой командой авторов описывается в неплохом «T.»(3) и замороченном Смотрителе (1).
В этом же ключе, но более тонко и авангардно, написан Шлем Ужаса (4)

Тема тотальной виртуальной реальности обыгрывается в романе Любовь к трём цукербринам и отчасти в Айфак10 (iPhuck 10). последний в основном о концептуальном искусстве и кураторах. (3) , здесь появляется и следователь –алгоритм Порфирий Петрович. (это всё о будущем, антиутопическом, естественно)



Тайные виды на гору Фудзи – очень смешная история про трёх бизнесменов, подключающимся для получения мистического кайфа к мозгу просветлённого монаха. (продолжение их истории в рассказе Столыпин). продолжаются приколы над радикальным феминизмом начатые в Снаффе и Цукербринах. 4/5

Искусство лёгких касаний – ещё одна пророческая книга, остроумно разрабатывающая тему «химер» - деструктивных ментальных программ магически вбрасываемых в стан противника. 5

Иакинф и Непобедимое Солнце – эксперимент с большим, чем обычно, психологизмом и образами героев нашего времени – хиппующих яппи. Особенно подробно в Солнце – героиня которого девушка-феминистка. В повествовании они сталкиваются с древними силами, могущими уничтожить человека и мир (и может туда им и дорога). 3/4


Наконец, последние романы происходят в единой версии будущего. где вопрос бессмертия (частичного) решён в духе трансгуманизма – сохранение мозгов оплативших в подземных хранилищах и виртуальной реальности. эти мозги в банках и есть мировая элита «банкиры». А распоряжаются корпорацией Трансгуманизм - те же вампиры из предыдущих романов .
романы настолько грешат «пелевинщиной», что возникает мысль об алгоритмах и литературных неграх. особенно плох КГБТ, Элевсин (где снова появляется Порфирий) получше. 1-3.




миры, где обитают герои Пелевина это миры созданные медиа, массовой культурой, утопиями и антиутопиями, конспирологическими мифами – бытующим в сознании современников. С пелевинской точки зрения равно бессмысленные и уродливые, как вся сансара.

 

Что вообще обращет ещё внимание в литературе железного века ? По сравнению с предыдущим периодом – много женщин-авторов , минимум треть. Пространство культурное Россия-Украина по –прежнему было едино (а вот Средняя Азия – Кавказ , в т.ч. Северный, и выходцы оттуда – это уже другой мир, в целом враждебный). Обесценивание образа интеллигента – либерала- гуманиста (главного героя бронзового века) – он жалок, противен, зловещ, бессилен, выброшен из жизни, но уж точно не учитель жизни и пример. Из последних кто вызывает симпатию – сильно пьющий Служкин из алексеевского Географа и Даня из Остромова. Но может, и преувеличиваю слегка.