Древний мир

La Mecha · 28 авг 2018

Ондатр сказал(а): ↑

почти современное - общество пуэбло.
Нажмите, чтобы раскрыть...

Тут http://www.vokrugsveta.ru/vs/article/6125/

Ондатр · 29 авг 2018

Общество анассази действительно показательно в том смысле, что показывает - эгалитарное общество поздных пуэбло не было изначальным состоянием - ему предшествовали гораздо более централизованные структуры (типа анассази) погибшие в результате экологического кризиса. Этот же вывод применим и к неолиту Ближнего Востока ) Эгалитарные городки "золотого века" это далеко не начальная стадия )

list · 29 авг 2018

Ондатр сказал(а): ↑

Эгалитарные городки "золотого века" это далеко не начальная стадия )
Нажмите, чтобы раскрыть...

Отмотаем ещё? )

Ондатр · 4 сен 2018

можем отмотать ) Тогда
Часть шестая . 8500-8000 ) или Сотворение мира

list · 29 авг 2018

ну да, надо же всё-таки довести дело до конца, в данном случае - начала )

Ондатр · 30 авг 2018

как вы уже догадались, новый мир творится не на пустом месте
он творится на ещё живом старом. о котором потом сохраняется смутная память "титаны", "цари эдома", "эра строгости/справедливости")
более того большая часть населения прежнего мира остаётся и даже пробует жить по-старому. )
но конечно старый мир уже пережил свой апокалипсис. в данном случае это случилось примерно в 9610 г. до н.э.
после этого ещё тысячу лет длился постапокалисис (пре-бориал), а с примерно с 8690 и началось сотворение нового мира - началось оно с глобального потепления - резкого роста температур (до которого нам пока далеко, но это было чуть прохладней чем в 7200). Причём климат был довольно истеричным. Потепление это мало кого обрадовало. именно в это время завершилось вымирание древней фауны- вечная мерзлота растаяла, тундра стала болотом, пошли снегопады. Крупным животным там было уже не выжить. В Западной Европе лесотундру сменили сосново-ореховые леса и берёзовые рощи. Северные олени ушли на север. Людям жить стало непривычно и трудно.

list · 30 авг 2018

Ондатр сказал(а): ↑

это случилось примерно в 9610 г. до н.э.
Нажмите, чтобы раскрыть...

откуда такая точность? )
А что представлял из себя к этому времени старый доживающий мир? Можно набросок?

Ондатр · 30 авг 2018

дата геологическая , уже не знаю как они её вычисляли, наверно комп. выдал )
ну про старый мир надо будет отдельную серию ) могу дать набросок "постапокалиптического" ) (пребориального)

Ондатр · 30 авг 2018

Ещё 9000 до н.э. на севере Европы возвышалась "полярная гора" ) - Ледяной щит занимающий почти всю Скандинавию.
У его южных границ плескалось Иольдиевое море - протобалтика , соединённая с океаном не через нынешние проливы а через южную Швецию

б.ч. Западной Европы была покрыта ивово-берёзовыми редколесьями. Которые в результате глобального бореального потепления и сменили сосново-ореховые леса.
В Америке ледник был намного больше и занимал значительную часть Канады.

В последнем уверенности нет, но есть вероятность, что в результате таяния этих ледников ок. 8300 и прорвало Гибралтар и возникло Средиземное море ( до того три отдельных внутренних моря).

Ондатр · 30 авг 2018

Люди во время всех этих перетрубаций чувствуют себя не очень. Но здесь всё зависит от конкретной среды. В ЮВА например ничего не изменилось. там как жили собиратели, так и продолжали жить. А вот в тех странах где жила элита древнейшего мира - там где в онове лежала охота на крупных или стадных животных в пребориал наступили скверные времена - животные или вымерли или ушли. вот тут и наступает эпипалеолит - вынужденный переход к низшим и более трудоёмким видам деятельности - собирательству и охоте на мелкую дичь.
в Европе это культры такие как азильская, совтерская, свидерская.
На аналогичном уровне находятся австралийские аборигены. к ним конец света в виде усыхания пришёл несколькими тысячелетиями позже.

Ондатр · 30 авг 2018

австралийцы

Каждая отдельная группа вела полукочевой образ жизни в пределах своего района традиционного собирательства и оставалась главным образом в границах своей собственной территории, за исключением случаев церемоний и торговых обменов, когда разные группы собирались вместе. Со временем происходило, соответственно, отдаление групп друг от друга, и это проявлялось в языке и обычаях. К 1788 существовало около 500 различных групп, каждая со своим собственным языком или диалектом, со своей территорией и своими особенностями социальной организации и обычаев. Такие группы обычно называют племенами, хотя они и не обладали тем иерархическим политическим единством, которое ассоциируется с этим термином. Состоявшее зачастую из нескольких более мелких подразделений племя было известно обычно под единым названием. Центром, вокруг которого происходила жизнедеятельность каждой группы, служил источник воды либо какое-то место неподалеку от него. Он считался историческим домом членов данной группы и животных данного района. В мифах повествовалось о том, как предки и герои группы находили это место, совершали наиболее важные ритуалы и подвиги и там же умирали. Тот исторически неопределяемый период, когда, как считается, совершались эти деяния, аборигены называют Временем Сновидений, и оно служит источником вдохновения и самоидентификации для многих современных аборигенов.

ДОБЫВАНИЕ ПИЩИ И ОРУДИЯ ТРУДА.
Каждая группа аборигенов обладала собственным запасом знаний относительно источников, способов добывания и приготовления пищи. Помимо соблюдавшихся некоторыми группами табу на определенные виды пищи большинство пользовалось смешанной и относительно богатой пищей из растительных и животных продуктов, состав которой изменялся в зависимости от времени года и условий местной среды. Питательные и целебные свойства природных ресурсов были хорошо известны, и существовали определенные способы их использования. Глубокое знание своих региональных ресурсов позволяло аборигенам выживать в таких условиях среды, которые европейские поселенцы считали чрезвычайно суровыми или непригодными для жизни.

Все изделия аборигенов имели природное происхождение, и разные группы вели обмен друг с другом для получения сырья из отдаленных местностей. Технология изготовления каменных орудий была сложной. Набор каменных орудий включал топоры, ножи, зубила, буравы и скребки. Из дерева аборигены изготовляли копья, копьеметалки, бумеранги, метательные палки, палицы, щиты, палки-копалки, блюда, палочки для разжигания огня, каноэ, музыкальные инструменты и различные церемониальные предметы. Скрученная из растительного волокна, шерсти животных и человеческих волос нить использовалась для изготовления веревок, сетей и нитяных мешков. Из волокон коры, тростника, пальмовых листьев и травы изготавливались корзины и ловушки для рыбы. В районах более прохладного климата обработанные шкуры животных сшивались вместе с помощью костяных игл для изготовления плащей и ковриков. Из раковин делались рыболовные крючки и различные украшения. Личные украшения состояли из наручных и головных повязок; подвесок, шейных ожерельев и браслетов, изготовлявшихся из раковин, кости, зубов и когтей животных, плетенных и витых волокон, а также из пучков перьев и меха.

Как и положено полукочевому народу, его инструмент и орудия труда считались лучшими, если они были легкими. Так, например, каменные орудия эволюционировали в сторону малых форм, а более крупные были многоцелевыми. Другими функциями бумеранга были палка-копалка, палица и музыкальный инструмент; копьеметалка могла использоваться в качестве зубила, если к ручке прикреплялся кремень, или как лезвие, если ее край был заострен.

ТРАДИЦИОННАЯ СОЦИАЛЬНАЯ ОРГАНИЗАЦИЯ.
Локальная группа обычно состояла из нескольких семей, занимавших определенную территорию (обычно называвшуюся имением), которая служила им базой и которой их предки владели со Времени Сновидений. Хотя эта земля и обладала большой ритуальной и эмоциональной значимостью, жизнедеятельность группы не ограничивалась ее пределами. Когда ей приходилось пересекать территорию соседних имений в целях добывания пищи, обмена или для совершения церемониальных действий, то ею соблюдались принципы взаимности, права собственности и правила добрососедского поведения.

Разделение труда происходило по половозрастному принципу. Мужчины охотились на крупных животных, были воинами и блюстителями закона и религии. Женщины собирали растительную пищу и мелких животных и растили детей. Аборигенные группы были в основном эгалитарными без вождей и наследуемого статуса. Однако их общество было геронтократическим. Как накопившие наибольшие знания о природных ресурсах и религии мужчины среднего или более старшего возраста пользовались наибольшим авторитетом и обладали наибольшим престижем. Женщины старших возрастов также обладали большим авторитетом и престижем. В основе социальной организации лежало родство. Родственные отношения отдельного индивида подразделялись на несколько категорий, число которых могло несколько разниться в разных регионах, но принцип сохранялся неизменным: любое лицо, отдаленное в родственном отношении более чем на две ступени, обычно включалось в категорию, называемую по имени более близкого родственника. Это утверждение справедливо для случаев как прямых родственников (родители, внуки, дети и т.д.), так и боковых (братья, сестры, кузены, кузины и т.д.). Состав этих категорий изменялся от одного индивида к другому. Таким образом, в одну и ту же категорию включались мать данного индивида, сестры этой матери и ее параллельные кузины (дочери женщин, приходившихся или считавшиеся приходившимися сестрами матери этой матери). Всех их данный индивид называл «матерью». Подобным же образом дело обстояло с категориями отца, сына, брата матери, сына сестры и другими близкими родичами.

Категорией родственных отношений между одним лицом и другим определялось взаимное поведение обоих лиц во всех случаях социальных и ритуальных действий с детства и до старости. Особенно важным был тот факт, что на основе принадлежности к этим категориям брачными правилами устанавливалась предпочтительность внутриплеменных браков (обычно между конкретными типами кузенов и кузин), позволительность одних и недопустимость других браков.

Племенная организация включала тотемические кланы, членство в которых определялось происхождением. Многие племена подразделялись также на (брачующиеся) половины; а у некоторых существовала система разделения на четыре или восемь секций, которые были подобны половинам, имели свои наименования, были экзогамными и не были локализованными. Межсекционные браки и происхождение секций определялись правилами, взаимоувязанными с брачными. Как следствие экзогамии происходило постоянное разделение и воссоединение групп по мере того, как члены одной группы вступали в брак с членами соседних групп, а их потомки в более поздних поколениях возвращались по брачной линии назад.

ТОТЕМИЗМ.
Австралийцы-аборигены жили в непрерывном контакте с природой и хорошо ее знали. Природа наполняла собой весь их мысленный мир и художественное творчество, составляя неотъемлемую часть их социальной системы. Группы, в которые были организованы аборигены, и особенно кланы назывались по видам животных – эму, кенгуру, орел, игуана и т.д. Конкретный вид животного служил тотемом группы, связывая ее с тем Временем Сновидений, когда все еще только создавалось; само животное считалось родственником одной «плоти» с группой. Брак между двумя лицами одной тотемной группы был невозможен, поскольку, будучи одной «плоти», они были бы слишком близкими; не допускалось также причинять боль, убивать или поедать свой собственный тотем или плоть. Тотем не только выступал в качестве основополагающего духовного и социального ориентира, но и считалось, что он мог активно вмешиваться в жизнь человека, предупреждая, например, об опасностях, придавая силу во времена испытаний или принося известия о нуждах любимых.

У всех аборигенных племен были тайные и священные тотемические ритуалы, центральной темой которых было представление тотемных животных и воспроизведение их мифических деяний. В мифах зафиксированы действия тех существ-творцов и предков, которые, часто в виде тотемных животных, впервые пришли на территорию племени, придали ей форму, завещали ей ее популяцию людей, животных и растений и установили соответствующие ритуалы, законы и священные места. Членство в тотемических группах было, как правило, патрилинейным. Членам таких групп полагалось сохранять мифы, заботиться о священных местах и символике, а также представлять созидательные деяния героев-предков. Считалось, что подобное действо обеспечивает приумножение источников пищи в соответствующее время года и гарантирует безопасное и надежное будущее группы.

ИНИЦИАЦИЯ.
Знания о мифах и ритуалах считались столь жизненно важными, что их охраняли как тайну, открываемую только для посвященных. Всем мужчинам надлежало проходить, обычно в юности, через длительный период соблюдения строгой дисциплины, различных табу и целого ряда обрядов. Их сила духа и стойкость испытывались, подвергаясь как воздействию психологического страха перед тем, что может произойти с ними в случае нарушения ими законов племени, так и таким болезненным процедурам, как обрезание, нанесение шрамов, вырывание зубов и депиляция. Центральной темой многих из этих действий служила ритуальная смерть и возрождение к жизни. За долгим периодом инициации следовал постепенный допуск к тайному и священному знанию группы.

Одним из важных для молодого человека следствий инициации было его полное принятие старшими членами группы – хранителями мифов и ритуалов. Их знания сохраняли преемственность со Временем Сновидений, а принятие этих знаний инициированным обеспечивало их передачу будущим поколениям. Лишь постепенно с достижением ими среднего возраста мужчины приближались к полному постижению значения Времени Сновидений и становились достойными занимать положение большой религиозной значимости. Более того, таким авторитетом освящался авторитет и общественный, и моральный. Таким образом, основой геронтократического управления аборигенным обществом служила религиозная вера.

МАГИЧЕСКИЕ ОБРЯДЫ, ЗНАХАРИ И ХИЛЕРЫ.
В понимании аборигенов мир человеческих событий с его неизбежными несчастными случаями, ранениями, болезнями и преждевременной смертью формируется магическими обрядами. Подобные события не считались естественными или спонтанными, но приписывались действию колдовства, вследствие чего предпринимались попытки определить и наказать колдуна. В сумме тайных знаний каждой группы имелись напевы-заговоры с пожеланием причинить вред или убить, а также такие, например, обряды, как «указание с помощью кости», предназначавшиеся для нанесения вреда определенной жертве.

В некоторых случаях «знахарь», опытный эксперт магических обрядов, мог лечить путем извлечения кости или иного вредного предмета, вызывающего болезнь. Если страдалец умирал, он проводил поиск, чтобы определить виновную в этом группу или человека, и часто преуспевал в нахождении приемлемого для группы решения. Помимо практикующих магические обряды были и люди, лечившие заболевания с помощью традиционных для аборигенов лекарственных средств из природных веществ.

ИСКУССТВО, МУЗЫКА, ТАНЦЫ.
Искусство, музыка и танцы тесно переплетались с социальной и религиозной жизнью. Широко известное сегодня как корробори ночное исполнение песен и танцев имело место каждый раз, когда несколько групп устраивались на стоянку вместе. Мужчины с раскрашенными телами танцевали в ярко выраженном энергичном темпе. Женщины часто образовывали хор с одной стороны, но у них были и свои собственные танцы. Пели обычно в унисон, но на полуострове Арнемленд в Северной Территории, где имелись специалисты-песенники, были развиты и канонический тип пения и даже фуговая структура.

Ритм отбивался ударами специальных резонирующих палочек или постукиванием бумерангов друг о друга, либо похлопыванием сложенными в лодочку ладонями о бедра или ягодицы. У аборигенов существовал только один традиционный духовой инструмент – диджериду, представляющий собой пустотелый кусок дерева или бамбука длиной ок. 1,2 или 1,5 м с внутренним диаметром 3,8-5,0 см. Нотный диапазон этого инструмента ограничен, но с его помощью можно создавать сложные узоры тона и ритма. В последние годы этот инструмент применяется в западной музыке для создания специальных эффектов и используется рок-группами современных аборигенов.

Значительная часть традиционной музыки – светская, но в случае церемониальных событий исполнялись священные песни. Большие песенные и танцевальные циклы, часто исполнявшиеся в связи с такими особыми событиями, как инициации и погребальные обряды, служили объектом обмена между группами и, в конечном счете, часто бытовали далеко от мест своего возникновения. Эти циклы все еще сохраняются, особенно в северных регионах, и последние годы отмечены их возрождением.

Широк диапазон визуального искусства. Резьба по камню и дереву, наскальная роспись, грунтовая скульптура, раскраска тела, изысканные головные уборы и сложные резные и деревянные фигуры связаны с тотемическими, инициационными и погребальными ритуалами. Оружие, утварь и украшения покрывают резьбой и красят, причем соответствующие узоры часто связаны с тематикой Времени Сновидений.

РЕГИОНАЛЬНЫЕ КУЛЬТУРЫ.
При всей огромности расстояний и разнообразии региональных условий ее распространения аборигенная культура была единообразной в своей сути. Вариации в системе родства и социальной культуры имели общую тематику, как и вариации в языке. (Все известные языки и диалекты принадлежат к одной из двух основных языковых семей, и ни одна из них не кажется связанной с другими языками мира.)

Однако региональные культуры могут быть подразделены на крупные группы на основе их мифологии и ритуальной жизни. Для восточной трети континента характерны вера в небесных героев культуры, полированные каменные топоры, ассоциируемые с этими культурными героями, выдергивание зубов в качестве основной инициационной операции, а также сохранение трупов в течение всего периода траура.

На остальных двух третях континента наблюдается веерообразное распространение с северо-запада обряда обрезания как важной части инициации. Подобным же образом погребальный обычай размещения трупа на помосте (в ветвях деревьев с последующим ритуальным захоронением костей) распространен в направлении с северо-запада на значительной территории западной трети континента; при этом мифология этого региона сосредоточена на тотемических героях, чей путь оканчивался скорее в земле, чем на небе.

В мифах и ритуалах Арнемленда значительное развитие получила уникальная тема матери плодородия. В роли представляемого обыкновенно в человеческом облике героя чаще выступала мать, чем герой мужчина; именно она возглавляла группы своих мужчин и женщин или приводила предшествовавших им духов на соответствующие племенные земли и с помощью своих обрядов вызывала к жизни все природные виды живых существ. Разнообразие больших ритуалов в этом регионе (некоторые из них посвящены темам смерти и возрождения растений) поразительно по своему богатству.
Нажмите, чтобы раскрыть...

Племя викмункан (п-ов Кейп-Йорк), согласно У. Макконнел, состояло из тридцати общин. Основу каждой из них составлял локализованный патрилинейный род. Тотемические центры (аува) находились, по словам У. Макконнел, на охотничьих угодьях родов, которым эти центры принадлежали. Как и во многих других местах Австралии, тотемическая собственность на землю, точнее, связь рода с землей через священные тотемические центры была тесно переплетена с экономической собственностью. Однако отождествлять их не следует. Реальным субъектом экономической собственности на землю и здесь была община. Община занимала территорию от 80 до 160 кв. км. Большую часть года общины жили и добывали пищу на своей собственной земле. Но так как наличие продовольственных ресурсов менялось от места к месту и от сезона к сезону, действовал принцип взаимности: в периоды изобилия было принято приглашать родственников из других общин. Охотники двух соседних общин, члены которых постоянно заключали браки между собой, охотились на землях друг друга. Мужчина имел право охотиться на земле родичей жены, а они, в свою очередь, на его земле [433; 432, с. 456-457].

Д. Томсон, следуя традиции, также пишет о том, что собственником земли у викмункан является патрилинейный тотемический род, но делает следующее характерное замечание: «Люди, пришедшие в общину по браку или адоптированные, становятся собственниками земли как члены общины» [571, с. 211]. Иными словами, он признает, что членство в общине, участие в ее жизни и коллективном труде, как и принадлежность к роду, делают людей собственниками земли.

В зависимости от сезона - влажного сезона северо-западного муссона (ноябрь - март) и сухого сезона юго-восточного муссона (апрель - ноябрь) - менялись хозяйственная деятельность викмункан, места их расселения, типы жилищ и пища, т. е. весь образ жизни. В период влажного сезона викмункан жили оседло в крупных стойбищах по берегам рек или вдоль побережья и питались главным образом продуктами рыболовства и морской охоты. Во время сухого сезона они бродили небольшими группами, вначале преимущественно собирая растительную пищу, а позднее охотясь. Основной охотничье-собирательской ячейкой была простая семья, включающая также одного или нескольких престарелых родственников. Наблюдая аборигенов Северной Австралии в разное время года, пишет Д. Томсон, «видишь их погруженными в занятия столь различные, употребляющими при этом орудия и утварь такую разную, что кажется, как будто это не одна и та же, а совершенно разные группы людей» [571, с. 209].

Племя йир-йоронт (п-ов Кейп-Йорк), изученное Л. Шарпом [520, 519], состояло из 28 патрилинейных экзогамных родов, которые, как и другие племена Австралии, имели на территории племени собственные тотемические центры. Общины включали представителей разных родов - как женщин, так и мужчин. Локальность брака имела альтернативный характер. Первые годы брака семья жила обычно с родителями жены, в дальнейшем - или с родителями жены, или с родителями мужа. В сухое время года община собиралась вместе, а в период дождей распадалась на группы меньшего размера, которые мы назвали бы хозяйственными группами. По словам Л. Шарпа, земля находилась в собственности родов, но люди охотились там, где хотели, так как родовые угодья были открыты для всех. Правильнее говорить, однако, не о родовой, а об общинной собственности на землю, ибо тот же Шарп пишет, что представители одного и того же рода были рассеяны между разными общинами, никогда не жили все вместе и добывали пищу не только на территории своего рода. В чем же выражалась родовая собственность на землю? По-видимому, и здесь она не имела экономического содержания.

Л. Шарп пишет, что многие роды имели по нескольку участков земли в разных частях территории племени. Если участки эти экономически осваивались одной и той же или разными общинами, то и в этих случаях следует говорить не о родовой, а об общинной собственности. Данный пример не является единичным в литературе об охотниках и собирателях. Общинная собственность на несколько удаленных один от другого участков земли, дающая общине возможность пользоваться различными видами продовольственных ресурсов в разное время года, известна, например, айнам токапчи [600].

Племя кайадилт (о-в Бентинк в заливе Карпентария) в 1942 г., когда их начал изучать Н. Тиндейл, состояло из восьми общин (дольноро), от 7 до 30 человек в каждой, вирилокальных и патрилинейных, но не строго экзогамных. Размеры их были обусловлены экологически. В собственности каждой общины находилась определенная территория, границы которой были достаточно четкими и хорошо известными. Старший мужчина каждой общины был ее признанным руководителем. Он распределял пищу, добытую на территории общины, границы которой продолжались и в море, и распоряжался минеральными ресурсами [578; 575; 574]. До сравнительно недавнего времени кайадилт находились в почти полной изоляции и последними среди племен Северной Австралии вступили в контакт с европейцами, поэтому реконструкция их общинной структуры представляет большой интерес. Н. Тиндейл высказывает правдоподобное предположение, что кайадилт живут на о-ве Бентинк много тысячелетий: с тех пор как в конце последнего оледенения образовался залив Карпентария и люди нашли убежище на острове. Общественная организация кайадилт иная, чем у аборигенов материка; у них, например, нет никаких признаков системы секций. Заслуживает внимания то, что именно в этом племени значение общины как ведущей социально-экономической ячейки было особенно велико. Община выступала здесь в качестве основного социального инструмента экономического освоения определенной территории.

Судовые журналы мореплавателей XVIII в., наблюдавших в течение продолжительного времени аборигенов восточного побережья Австралии, отмечают значительные сезонные колебания в образе их жизни. Весной и в начале лета, когда в район, где теперь расположен Сидней, приходили большие косяки рыбы, аборигены концентрировались крупными общинами. Зимой, когда рыбы становилось мало, общины распадались на мелкие группы, которые рассеивались по побережью или уходили охотиться в глубь материка [384, с. 255]. Этот тип социально-экономической адаптации к экологическим условиям характерен для обществ Северного Арнемленда и Юго-Западной Австралии; он свойствен и многим другим первобытным охотникам, рыболовам и собирателям. Но это не значит, что такой образ жизни присущ всем жителям приморских областей. Существует другой тип социальной адаптации, который был характерен, например, для аборигенов западной части Тасмании и восточного побережья п-ова Кейп-Йорк [72, с. 112, 116, 128]. Те и другие круглый год зависели от продуктов морского промысла. С этим были связаны отсутствие сезонных передвижений от побережья и значительная степень оседлости. Люди занимались в основном сбором моллюсков и рыболовством (в Тасмании - рыболовством только в древности); значение охоты на наземных животных и собирательства было невелико. Иногда происходили сезонные передвижения в поисках пищи на острова, расположенные недалеко от побережья.

Полукочевой образ жизни в летнее время и кочевой в зимнее был характерен для аборигенов центральных и южных прибрежных областей Нового Южного Уэльса [472]. У. Брэдли, посетивший Новый Южный Уэльс еще в конце XVIII в., пишет: «Почти повсюду мы встречали маленькие группы туземцев, занятых поисками пищи, но нигде не видели постоянных жилищ или поселений» [202, 76-77]. О том же он упоминает и на других страницах своей книги [202, с. 73, 90, 98, 99]. В течение всего сентября Брэдли встречал многочисленные группы аборигенов, занятых рыбной ловлей в заливах, но зимой все они двинулись на север [202, с. 125]. Во многих местах побережья «мы находили разбросанные в беспорядке хижины туземцев, но я никогда не видел больше восьми или десяти вместе, - пишет он. - Видимо, они живут главным образом в пещерах» [202, с. 140]. Часто ему встречались маленькие группы аборигенов в два, три и пять человек; самая крупная группа из тех, которые он видел, насчитывала 70 человек [202, с. 59, 166]. В одном частном письме, относящемся к 1788 г., сообщается, что группа, состоящая из членов одной семьи, - здесь обычное явление, 40 человек - наибольшее количество при нормальных условиях, а группа в 300 человек - большая редкость [383, с. 185]. Такие группы собирались только тогда, когда появлялись большие косяки рыбы или на берег выбрасывало кита, а также когда предстояли совместные обряды. Если рыбы становилось мало, аборигены рассеивались маленькими, преимущественно семейными, группами вдоль побережья. У. Тенч пишет, что в районе теперешнего Сиднея он никогда не встречал более двенадцати хижин вместе [562, с. 106]. Вот что записал Дж. Хантер о своем пребывании в районе будущего Сиднея спустя шесть месяцев после прибытия сюда первых европейских поселенцев: «Мы часто встречали семьи аборигенов, живущих под скальными навесами у побережья, где они занимались поисками рыбы и моллюсков» (цит. по [326, с. 28]).

Сезонная адаптация образа жизни и занятий, подвижность, ритмичная изменчивость величины объединений от сравнительно крупных общин до небольших хозяйственных групп и отдельных семей - все это было свойственно аборигенам Австралии еще в доколониальный период. Подобное явление характерно для первобытных охотников, рыболовов и собирателей и других частей света.

«Туземцы залива Ботани, Порт-Джексона и залива Брокен жили семьями, каждая в своей особой местности, названной по ней», - пишет другой очевидец, Д. Коллинз [234, с. 544]. «Их единственные общественные подразделения - семьи», - вторит ему Дж. Тернбулл [590, с. 97]. Под семьями во многих случаях, очевидно, подразумеваются общины; постороннему наблюдателю не всегда было легко понять, отдельная семья перед ним или небольшая группа семей. Наименование общины по названию принадлежащей ей местности (а не наоборот, как представляется Коллинзу), часто имеющее тотемическое происхождение, свойственно и некоторым другим областям Австралии.

Выше, говоря об исследованиях А. Хауитта, я упомянул, в частности, слово «таураи», которым на языке камиларои обозначалась охотничье-собирательская территория общины. Территориальные подразделения, т. е. общины племени камиларои, по свидетельству Дж. Фрезера, имели каждая свою собственную таураи - участок земли для охоты и собирательства. Более того, эти угодья, в свою очередь, были поделены между отдельными семьями. Такие же участки имелись и в других племенах Нового Южного Уэльса, их границы охранялись членами общины даже от соплеменников, принадлежавших к другим общинам [278, с. 36-37].

Дж. Оксли, один из первых европейских путешественников по Новому Южному Уэльсу, еще не освоенному колонизаторами, на страницах своих дневников сообщает о встречах с семьями аборигенов, бродящими в поисках пищи. У него даже создалось впечатление, что страна населена редко разбросанными семьями [456, с. 211], хотя он пишет, что часто видел аборигенов «в значительном количестве» [456, с. 8, 18, 236, 343, 346, 350 и др.]. Обе его экспедиции происходили с мая по октябрь, в это время он встречал и общины, и части их, и отдельные семьи. Дж. Оксли и его спутники видели разные группы: в одной было около 20 мужчин, а также женщины и дети, в двух других - 30 и 70 мужчин, женщин и детей [456, с. 225, 342, 347]. Несколько раз экспедиции попадались только группы мужчин (семь, восемь и девять человек); женщины и дети, видимо, прятались [456, с. 175, 223, 290]. А однажды Дж. Оксли обнаружил стоянку, на которой расположились восемь женщин и двенадцать детей; мужчины, вероятно, ушли в составе мужской целевой группы. Функционирование в охотничье-собирательской общине целевых групп, предназначенных для выполнения единовременной задачи (охоты, обряда и т. д.), - не менее характерная черта, чем функционирование хозяйственных групп. Однажды путешественники встретили в течение дня несколько групп, общей численностью не менее 40 человек [456, с. 236-237]; возможно, это были хозяйственные группы одной общины. У морского побережья, по берегам рек и озер, изобилующих рыбой, общины аборигенов были многочисленнее, чем во внутренних районах.

Беглый каторжник Дж. Грэхем провел шесть лет в одном из племен, обитавших на территории современного Нового Южного Уэльса. Община, в которой он прожил эти годы, подобно другим общинам, была «немного больше, чем большая семья»; она постоянно переходила с места на место [290, с. 78]. По одному из ранних сообщений, общины в Новом Южном Уэльсе насчитывали в среднем 30-50 человек. Границы своих территорий они пересекали лишь в редких случаях, главным образом для совместных обрядов. «После этого они возвращались в свои охотничьи и рыболовные угодья, выходить за пределы которых во всякое иное время считалось актом агрессии и расценивалось как сигнал к войне». В пределах этих территорий они переходили с одного места на другое в зависимости от времени года и наличия источников пищи в том или ином месте [203, с. 215- 217]. Следует заметить, что многие авторы, подобно X. Бретону, цитата из книги которого была приведена выше, обычно пишут о племенах, но, судя по численности этих общностей и некоторым другим признакам, во многих случаях речь идет об общинах.

«Туземцы разделены на бесчисленное множество маленьких племен, численностью от 40 или 50 до 200 человек. Вождей у них нет... Все равны, за исключением, быть может, кродьи, т. е. знахаря и руководителя обрядов, которого они почитают... Каждое племя имеет собственный участок для охоты, часто не более чем 30 км в поперечнике, за пределы которого оно почти никогда не выходит... Иногда племя кочует группами из пяти или десяти человек, иногда все его члены собираются в одном стойбище... На стоянке каждая семья имеет собственную маленькую хижину из коры и собственный очаг» [332, с. 107-109]. Несомненно, и здесь речь идет в основном об общинах и о хозяйственных группах.

В восточной части территории, ныне занимаемой штатом Квинсленд, общины, состоявшие из нескольких семей, насчитывали обычно 40-60 человек. Каждая община владела определенным участком земли и передвигалась от стойбища к стойбищу то в полном составе, то отдельными группами. Такие объединения семей имели характер самостоятельных общностей [425, с. 128; 514].

Образ жизни коренных жителей Виктории до колонизации рисуют воспоминания У. Бакли, беглого каторжника, который прожил среди аборигенов 32 года, с 1804 г. Значительную часть этого времени он провел с небольшой группой, в состав которой был принят. У. Бакли называет ее семьей, так как все ее члены состояли в родстве между собой. Нередко группа странствовала и добывала пищу совершенно самостоятельно, и так могло продолжаться несколько недель или месяцев, затем она присоединялась к более многочисленной группе или посещала соседнюю общину. Бакли вспоминает, что соседи не всегда отмечали свои встречи праздничными корробори, нередко происходили кровавые столкновения. Записки содержат прямые указания на существование охотничьих угодий, находящихся в собственности отдельных общин. По словам Бакли, каждое племя (вероятно, имеется в виду община) имело в наследственной собственности несколько участков земли, которые аборигены посещали попеременно, в зависимости от наличия там продовольственных ресурсов. Периодическая смена охотничьих угодий была необходима даже здесь, в одной из наиболее благоприятных для жизни областей Австралии. Были налажены межплеменные связи, выражением которых служил интенсивный обмен [440; 15].

Г. Ллойд, один из пионеров освоения Виктории, пишет о встречах в 1835 г. с типичными общинами (как и многие другие, он называет их племенами) численностью 55-60 человек, о праве собственности этих групп на землю. Покупая землю у аборигенов, Ллойд обошел свой участок с «вождями» (старейшинами), и, «по обычаю аборигенов», они отметили деревья по углам участка [401]. Каждое «племя» имеет собственный участок земли - таори, границами которого служат реки, скалы, деревья и другие естественные приметы, сообщает Дж. Хитон. Чужакам запрещено вступать на эти территории под страхом смерти. Когда европейцы начали захватывать земли аборигенов, последним некуда было идти - все было занято другими племенами. И им не оставалось ничего иного, как умереть [326, с. 18, 19, 30].

Дж. Доусон пишет об общинах аборигенов Виктории численностью в среднем 120 человек и о частичной их оседлости [248, с. 3, 10].

Племя курнаи (Гипсленд), по словам Л. Файсона и А. Хауитта, делилось на семьи. Группы семей, населявшие определенную местность, образовывали общности, в состав которых входило от 50 до 80 человек. Каждое такое объединение имело собственное название и кочевало в границах собственной территории. А. Хауитт называет их подразделениями (divisions). Обычай, пишет он, запрещал браки между членами одного и того же подразделения. Следовательно, эти группы семей были экзогамными. Племя курнаи состояло из 19 таких подразделений. В свою очередь, несколько подразделений образовывали объединение более высокого порядка, которое Хауитт называет кланом. Каждое объединение также имело собственное название (Люди запада, Люди востока и т. д.). Само слово «курнаи» означает «человек» [270, с. 224-233; 342, с. 270-280; 343, с. 418-419]. Таким образом, вырисовывается сравнительно сложная, двустепенная общинная структура, образуемая общинами таксономически разного порядка. Кланы можно условно назвать общинами первой степени, а подразделения – общинами второй степени. Существовала иерархия отношений собственности на землю: собственность племени, клана, отдельной семьи. Есть основания говорить и о существовании общинной экзогамии. Общинная структура курнаи чем-то напоминает рассмотренную выше общинную структуру племени тиви, крупные общины которых делились на подразделения, состоявшие из нескольких семей.

По словам К. Тихельмана, одного из наиболее ранних авторов, аборигены Южной Австралии жили «большими семьями», группами родственников, внутри которых царили отношения равенства и первобытного демократизма. Это не исключало, впрочем, того, что женщины были подчинены мужчинам. Существовали мужские возрастные группы; старейшие мужчины, сильные, искусные воины и охотники, руководили всеми делами. Каждая «большая семья» имела в наследственной собственности участок земли, границы которого были точно определены, и другие группы не смели их самовольно нарушать. В пределах этих территорий аборигены постоянно переходили с места на место: мужчины охотились, женщины собирали растительную пищу [572, с. 6-7].

По сообщению другого автора, Г. Мейера, аборигены, населяющие залив Энкаунтер и низовье реки Муррей, «делятся на племена, которые рассматривают себя как большие семьи и связаны браками друг с другом. Каждое племя получило название от местности, в которой оно живет и которую считает своей собственностью» [437, с. 1]. Очевидно, и в этом случае за словом «племена» скрываются общины. Далее Мейер указывает, что «каждое племя имеет патрона или покровителя», это какое-либо явление природы, насекомое или животное, например гром, муравей, пеликан, змея и т. п. [437, с. 2-З].

Речь здесь несомненно идет о тотемизме. Сообщение Мейера об австралийском тотемизме - одно из самых ранних, оно была сделано почти одновременно с сообщением Дж. Грея о тотемизме в Западной Австралии, опубликованном в 1841 г. Видимо, речь идет о тотемах локализованных родов, составляющих основу каждой отдельной общины. Г. Мейер пишет, что тотемические группы патрилинейны. Родовые общины экзогамны - браки заключаются только между представителями различных общин. Браки вирилокальны. Существует традиционное разделение труда между мужчинами и женщинами. Община передвигается с одного места на другое в полном составе только там, где изобилие пищи; обычно же она рассеивается в поисках пищи небольшими группами [437, с. 4-5]. И из этого сообщения вырисовывается знакомое уже периодическое распадение общины на хозяйственные группы.

Т. Митчелл называет аборигенов, живших по берегам реки Дарлинг, «истинными ихтиофагами». Им, как и многим первобытным рыболовам и собирателям моллюсков, была присуща значительно большая степень оседлости, чем окружающим их племенам, по преимуществу охотникам [439, с. 268, 307]. В рыболовный сезон по берегам рек собирались большие группы аборигенов. Так было не только в Южной Австралии, но и в других местах, например у искусственных запруд для ловли рыбы в Новом Южном Уэльсе. Когда рыболовный сезон заканчивался, здесь оставались только члены той общины, на земле которой находились запруды [426, с. 152]. Из рыболовов они превращались в охотников. Р. Лоуренс полагает, что здесь были представлены два основных типа хозяйства. Первым занималась относительно небольшая часть сравнительно оседлого населения, живущего по берегам рек, вторым - более значительная часть населения, хозяйственные интересы которой были сосредоточены в глубине материка; в определенное время года, когда рыбы было в изобилии, эти люди собирались на берегах рек и жили жизнью первой группы [383, с. 110].

Племена Южной Австралии, пишет Э. Эйльман, состоят из более или менее значительного количества общин, которые он называет «ордами». Общины связаны между собой общим языком, обрядами, обычаями. Каждая такая группа обладает большой самостоятельностью и рассматривает часть племенной территории, на которой она охотится, ловит рыбу, собирает растительную пищу, как свою собственность. Общины насчитывают 60-80 человек. Эйльман отмечает, что величина группы обусловлена образом ее жизни [263, с. 155-156, 162-163, 166-167].

С. Уайт сообщает об аборигенах, живущих в районе хребта Эверард (Южная Австралия), о которых до него ничего не было известно: «Они делятся на множество племен, и каждое имеет свою собственную территорию. Из-за особенностей местности, большой засушливости, трудности добывания пищи эти племена распадаются на еще более мелкие группы: в некоторых случаях это только мужчина с женой и одним или двумя детьми» [608, с. 725]:.

Все эти факты свидетельствуют о том, что община является основной территориальной и социально-экономической ячейкой австралийского общества, что так было и до колонизации. Повсюду в Австралии общины обладают едиными структурными признаками: состоят из семей и распадаются на хозяйственные группы. Как территориальная ячейка община важнее, чем племя, которое у австралийцев представляет собою довольно аморфную совокупность общин, говорящих на одном языке. Общины одного племени собираются вместе от случая к случаю, значительную часть года они вообще не видят друг друга. Экономическое освоение определенной территории осуществляется главным образом на уровне и посредством общины. Хозяйственные группы - не самодовлеющие общности, это лишь форма существования общины в определенных экологических условиях. То же относится и к семьям.

Приведенные выше материалы показывают, что общину и род не следует отождествлять. Общности эти хотя и тесно связаны, но не совпадают полностью даже там, где род локализован и основу локальной группы составляют люди одного рода. Род и община подобны двум кругам, наложенным один на другой частично. Любая община включает представителей по крайней мере двух родов, так как община состоит из семей, а мужья и жены в силу закона родовой экзогамии принадлежат к разным родам. Соответственно различны и функции этих двух общественных форм. Отношение рода к земле - не экономическое, как это свойственно общине, а прежде всего тотемическое. И лишь через тотемические связи род может влиять на экономику, на отношения собственности и распределения. Важно подчеркнуть, что эти функции не являются для рода важнейшими, изначальными, потому что род по своей сущности, по своему происхождению институт не экономический. Для общины земля выступает как экономическая основа ее существования, членов рода интересуют главным образом тотемические центры, находящиеся на этой земле, - священные средоточия тотемического культа. Поэтому не только они сами, но и представители других родов хорошо осведомлены о расположении их тотемических святилищ, и посторонние избегают приближаться к ним. Между тем охотничье-собирательские угодья общины экономически осваиваются всеми членами общины, а иногда и членами чужих общин, независимо от их родовой принадлежности. В отличие от общины род фактически не имеет своей территории, даже если члены рода и рассматривают определенную местность как собственность рода, потому что на ней находятся тотемические святилища рода, наследуемые из поколения в поколение. Следует отличать субъективные притязания на землю членов рода - обычно даже не всего рода, а полнопосвященных мужчин - от объективно-экономического освоения земли и присвоения естественных ресурсов членами общины. В практической жизни сами аборигены это различают.

Австралийцы верят в существование родственных уз, связывающих членов тотемического рода с их тотемическими центрами, в которые в мифологическое «время сновидений» воплотились их тотемические предки. Каждое такое святилище, по представлениям аборигенов, - место обитания его предка, превратившегося здесь в скалу, дерево или водоем. Тотемическая система - религиозно-мифологическое осмысление и материализация кровнородственных связей. Освящая их, она вместе с тем освящает и объективно-экономическое отношение людей к земле, провозглашая руководящих членов тотемического сообщества ответственными за прирост естественных ее богатств.

По мнению Р. Берндта, без непосредственной связи с землей религия аборигенов Австралии была бы совершенно иной [181, с. 10]. Религия австралийцев, вероятно, самая «земная» на свете. И в этом нельзя не видеть один из стадиально-типологических признаков австралийской культуры, типичной для первобытного охотничье-собирательского общества. Полная глубочайшего значения связь человека с землей - наиболее яркая черта общественной и культурной жизни австралийцев.

Как полагает Я. Ланг, в основе тотемической системы лежит стремление отдельных общин закрепить за собой право на определенные охотничье-собирательские территории, мифологически санкционировав притязания на них. С этой точки зрения тотемизм имеет объективно-экономическое происхождение, он означает прежде всего то, что люди, вынужденные в силу состояния производительных сил жить и вести хозяйство небольшими коллективами, признали исключительное право отдельных групп на территории, занятые еще их мифологическими предками по мужской линии [88].

Глубокая эмоциональная привязанность австралийца-аборигена к своей земле, к земле предков, реальных и мифологических, выражается в стремлении стариков умереть непременно на этой земле. «Как земля принадлежит человеку, - пишет А. Радклиф-Браун, - так и он принадлежит ей» [484, с. 146]. Земля была и остается для аборигена источником материальных и духовных ресурсов. «Без земли абориген не мог бы существовать; у него отобрали землю, и его существование прекратилось», - писал в прошлом веке Дж. Вудс [618, с. XXV].

О духовной связи аборигена с землей писали многие. «Без земли он перестает быть личностью», - говорит Э. Колиг [371]. В южной части Кимберли словом «нгурара» («моя земля») обозначались прежде всего священные центры, имеющие для человека особую духовную ценность, а уже затем окружающая их местность, которая, однако, не имела четких границ [372]. Неудивительно, что такая система понятий вводила в заблуждение европейцев, которые потом писали о личной собственности аборигенов на землю, отталкиваясь от собственных привычных понятий.

Итак, привязанность аборигенов Австралии к земле, к территории расселения общины и рода имеет глубокую и сложную экономико-идеологическую основу и нередко находит выражение в определенности и незыблемости границ общинной территории. И вместе с тем несомненным является тот исторический факт, что аборигены, некогда переселившись в Австралию, постепенно расселились по всему огромному континенту вопреки всем границам и узам. Между этими двумя явлениями не будет противоречия, если допустить, что заселение Австралии началось очень рано, происходило чрезвычайно медленно и по крайней мере несколько смежных поколений жило на определенной территории - только так могли образоваться традиционные и прочные идеологические связи с нею. Новейшие данные показывают, что заселение Австралии действительно началось в глубокой древности, не менее 60 тыс. лет назад, а возможно, и раньше [70].

Ведя происхождение от своих тотемических предков, австралийцы глубоко почитают тотемические святилища и окружающую их местность. В пустынях Западной Австралии вблизи тотемических центров расположены выходы камня, служащего для изготовления орудий. Члены тотемических родов рассматривают и камень, добываемый здесь, как священный, ведь это частица их тотемического предка, а следовательно, и их собственной тотемической сущности [296, с. 107]. Нередко аборигены стремятся получить камень из дальних карьеров, которые расположены в местностях, окруженных особым почитанием и связанных с тотемической мифологией, они совершают далекие походы, несмотря на то что выходы камня, подходящего для изготовления орудий, имеются поблизости.

Тотемическая система проявляется в том, что каждый абориген входит в группу сородичей, связанную священными узами с той или иной местностью. Но эта группа не является общиной. Это - род, или патрилиния, как ее иногда называют. Связь члена тотемического рода с землей - это связь с ушедшими и грядущими поколениями, с людьми его рода. Связь эта религиозно окрашена, освящена тотемической мифологией. Только мужчинам - членам рода дозволено совершать обряды у их тотемических центров, они являются признанными хранителями этих святилищ и связанных с ними мифов. Полный миф о тотемическом предке, чей путь пролегал через земли многих тотемических родов, как бы поделен на части между ними. Мифы о странствиях тотемических героев, отражающие эпоху заселения и освоения континента, связывают между собой отдаленные племена и общины. События, которые произошли в какой-то местности и рассказ о которых хранят, передают из поколения в поколение и воспроизводят в драматизированной форме аборигены, населяющие эту местность, являются только звеном в цепи, составляющей полный миф. Люди, земля и мифы у австралийцев неразрывно связаны между собой. Переплетение тотемической идеологии и территориальности убедительно показано многими исследователями [442; 183; 464; 461; 453; 510]. Тесная связь группы сородичей с землей как священным местом, где развертывались события мифического прошлого, характерна для всей Австралии. В конечном счете она является выражением социально-экономического отношения общины к определенной территории.

Исследователи характеризуют общины австралийцев в основном как патрилинейные и вирилокальные. А поскольку в вирилокальных общинах мужчины являются постоянными членами и, вступая в брак, не уходят и не приходят, как женщины, они образуют культовое сообщество, связанное с традиционными местными святынями. Вот почему на мужчин - членов тотемического рода возлагается обязанность обеспечивать общину пищей, не только добывая ее на охоте, но и участвуя в магико-тотемических обрядах. Мужчины - основные участники обрядов сохранения и умножения животных и растений, служащих источниками пищи, даже обрядов убар, марайин и кунапипи, совершаемых в честь Матери-земли, Матери плодорождающей [183, с. 143-147].

Родовые и тотемические связи по своему происхождению не являются экономическими. Но, возникнув и окрепнув в процессе общественного развития, тотемический род постепенно принимает на себя и некоторые экономические функции. При этом он преобразует изначально существующие объективно-экономические связи, которые принимают религиозно-мифологическую ритуализованную форму. Однако сама земля, на которой расположены тотемические святилища, по-прежнему экономически осваивается всей общиной, а не только членами рода. Права членов общины на природные богатства общинной территории определяются не принадлежностью к роду - в этом отношении члены общины равноправны. Ограничения в правах на те или иные продукты охоты или собирательства, существующие внутри общины, обычно определяются принадлежностью к различным возрастным группам, из которых состоит община. Так, подросткам, не прошедшим обрядов посвящения, не разрешается употреблять некоторые виды пищи. Но это не вносит в общину какого-либо элемента экономического неравенства. Нет никаких оснований утверждать, что земля находится в собственности лишь части общины, ее родового ядра. Она принадлежит всему трудовому коллективу в целом. Несмотря на то что соседи, по предварительной договоренности или без нее, добывают средства существования на земле общины, территория, на которой все без исключения члены общины имеют преимущественное право охотиться, собирать растительную пищу, искать сырье для орудий, находится в ее собственности, так как иной формы реализации права собственности в экономическом смысле первобытное общество не знает.

Существование двух принципиально различных, хотя и тесно связанных социальных структур, на которых зиждется традиционное австралийское общество, все более осознается исследователями. Так, К. Мэддок говорит о двух категориях прав на землю у аборигенов Австралии - экономической и религиозной. Субъектом религиозных связей с землей, по его мнению, является род, экономических - община, в которую входят жены, пришедшие из других общин [411]. Указанные структуры различает Н. Тиндейл [573, с. 12-16]. Й. Фалькенберг пишет, что у муринбата территории общин включают в себя и так называемые родовые территории, на которых расположены тотемические центры соответствующих родов. Тотемические центры и родовые территории имеют чисто ритуальное, магико-религиозное значение, тогда как территории общин, являющиеся источником средств существования, имеют экономическое значение [267]. Смешивать их или противопоставлять друг другу не следует.

Р. Берндт в исследовании, посвященном аборигенам Западной Австралии - валмадьери и гугадья, - различает социальные общности двух типов; каждая из них относится к земле по-своему - одна посредством происхождения и родства, другая - посредством пользования землей. Первая - локализованный род (Берндт, как отмечалось выше, называет его локальной наследственной группой), вторая - община (у Берндта - «орда»). Говоря о собственности на землю рода, Берндт берет слово «собственность» в кавычки, подчеркивая тем самым, что употребляет его не в экономическом смысле. Связи рода с землей ритуально-мифологические. Община, состоящая из семей и включающая членов не только одного рода, - это группа, живущая на земле и использующая ее для охоты и собирательства; это - экономическое единство. Связи общины с землей экономические. В то же время обе социальные категории теснейшим образом взаимосвязаны. Аборигены, по словам Р. Берндта, экономически зависят не только от их земли и ее ресурсов, не только от религиозно-ритуального комплекса, который, как они верят, делает возможным само существование этих ресурсов, но и от других людей. «Орда» - не просто совокупность семей. Это – коллектив, члены которого прочно связаны между собой взаимными обязательствами и взаимной ответственностью. Здесь все зависят друг от друга. Таков социально-экономический базис этого общества [182, с. 189-199].

У. Станнер пишет о двух категориях земельных владений, с которыми связана каждая австралийская территориальная группа (община). Первую он называет «владение» (estate). Это «страна», точнее, локус, духовный центр, система тотемических святилищ патрилинейного рода, образующего ядро общины, видимо, то, что Й. Фалькенберг определяет как «территорию рода». Следует заметить, впрочем, что только локализованный род может образовать ядро общины; существуют, однако, общины, состоящие из представителей нескольких (более двух) нелокализованных родов. Вторую категорию У. Станнер называет «область», «пространство» (range). Этот термин он употребляет тогда, когда говорит о земле, на которой вся община, включая родовое ядро и людей, влившихся в нее по браку, охотится и занимается собирательством. Вместе обе категории образуют то, что Станнер обозначает термином «domain». Обычно они совпадают. Однако при неблагоприятных условиях range может простираться на земли соседей, если последние готовы разделить пищу и воду с теми, кому их не хватает. Первая категория обусловлена ритуальными, или тотемическими, связями с землей, вторая - экономическими
(...)

Австралийское общество основано на разделении труда между мужчинами и женщинами. В среднем 70 % продуктов собирательства добывается женщинами, 98 % продуктов охоты и 60 % продуктов рыболовства - мужчинами [334]. Растительная пища, собираемая женщинами, занимает в питании аборигенов значительное место. В некоторых районах, например на севере Австралии, она нередко количественно преобладает над мясной. Так, женщины Арнемленда поставляют от 60 до 90 % всей пищи [462]. Следовательно, экономическая роль женщин не менее важна, чем роль мужчин. В первобытном коллективе вклад женщин в добывание средств существования не может не отражаться на их общественном статусе. Выходя замуж и приходя в вирилокальные общины из других общин, женщины становятся экономически равноправными членами нового коллектива. По мнению К. Берндт, женщины подчинены мужчинам лишь в религиозно-культовой сфере, но независимы и равноправны в сфере экономической [178].

Доминирующее положение мужчин в традиционном австралийском обществе определяется различными факторами. Один из них - преобладающая вирилокальность брака. В Австралии известны случаи временной и даже постоянной уксорилокальности и амбилокальности, но вирилокальность решительно преобладает. Даже там, где был распространен матрилинейный род, общины были вирилокальными, об этом свидетельствуют, в частности, сообщения Л. Файсона и А. Хауитта, относящиеся к племенам Юго-Восточной Австралии, или К. Харта и А. Пиллинга - к тиви. В свою очередь, через вирилокальность действуют такие факторы, как экономика (прежде всего разделение труда) и тесно связанная с нею экология. Приведем лишь один пример подобной обусловленности вирилокальности. В аридных областях Австралии, где выживание общины зависит от ее способности находить воду, пищу и кров на своей земле, мальчики, проходящие инициацию, обязаны запомнить и повторить в правильной последовательности названия всех источников воды, находящихся в распоряжении общины, и показать способность успешно охотиться на ее территории [430, с. 174-175]. С точки зрения членов общины, необходимо, чтобы будущие охотники, сдав этот экзамен, оставались на ее земле. А это укрепляло их солидарность и усиливало руководящее положение внутри общины.

Выражением социального доминирования мужчин является их роль в религиозно-обрядовой сфере, которая, в свою очередь, идеологически санкционирует их положение в обществе. Женщины, правда, имеют свои собственные обряды, «женские» культы, но они предназначены лишь для женщин, тогда как обряды, совершаемые мужчинами, призваны обеспечивать благосостояние всего общества. Согласно традиционному представлению аборигенов эти обряды не менее важны, чем само добывание пищи, успешность которого в значительной мере зависит от правильного и своевременного выполнения мужчинами всех требований культа.

С точки зрения соотношения с родом австралийские общины делятся на два типа: 1) общины, в которых один локализованный род, т. е. род, расселенный на сравнительно компактной территории, составляет ядро общины; к нему примыкают люди, пришедшие по браку из других общин и принадлежащие к другому роду (или родам); 2) общины, в которых отсутствует ядро, состоящее из представителей локализованного рода; они включают представителей нескольких родов, как женщин, так и мужчин. Общины первого типа можно называть локально-родовыми, второго - гетерогенными. Возможно, исторически локально-родовые общины предшествовали гетерогенным, но это лишь логическое допущение. Оно основывается на предположении, что родовая организация возникает внутри и на основе экзогамных общин. Поэтому первичная общинно-родовая структура могла быть такой:

Экзогамная община → локализованный род.

Две экзогамные общины → два взаимобрачащихся локализованных рода.

Исходя из этого, можно допустить, что гетерогенные общины - более позднее усложнение элементарной первичной структуры. Однако фактическими данными, подтверждающими эту гипотезу, мы не располагаем. В XIX-XX вв., когда австралийцы стали объектом этнографического изучения, гетерогенные общины с точки зрения ведущих социально-экономических признаков не представляли собой стадиально более позднего этапа развития первобытной общины, чем общины локально-родовые. И те и другие как в Австралии, так и за ее пределами по таким принципиально важным признакам, как уровень развития производительных сил и производственных отношений, не отличаются друг от друга. Далеко не всегда видно также, чтобы гетерогенные общины находились под воздействием колонизации и связанных с нею явлений в большей мере, чем локально-родовые общины. А поэтому в настоящее время нет оснований считать общины одного типа архаичнее общин другого типа. Сами по себе формы соотношения общины и рода в наше время уже ничего не говорят об уровне развития общины, о степени ее разложения.

Утверждение о том, что в локально-родовых общинах род составляет ядро, костяк, основу общины, не противоречит моему предположению, что исторически родовая организация возникает внутри экзогамных общин и на их основе. Но, возникнув, род постепенно приобретает все большее значение как социально-регулирующий институт. Принадлежность к тотемическому роду определяет мировоззрение и поведение австралийцев, мифы и легенды, культы, художественное творчество, их нормативно закрепленные взаимоотношения с другими людьми, в частности указывает, на ком можно жениться, следовательно, конструирует и саму общину. Вследствие этого своего возросшего значения род начинает рассматривать себя собственником не только святилищ и тотемических центров, но и самой земли, на которой они расположены и с которой члены рода из поколения в поколение связаны мистическими узами перевоплощения.

Тотемическое, религиозно-культовое отношение к земле часто неправомерно отождествляется исследователями с собственностью как экономическим отношением. Но, будучи родовой по форме, по внешнему своему выражению, собственность на землю все же остается общинной по существу.

Община и род - два важнейших социальных института в жизни традиционного австралийского общества. Они диалектически взаимосвязаны. Община формируется главным образом на основе родовых (там, где они существуют) и родственных связей, включающих отношения кровного родства и свойства.

Как уже говорилось, выделение общины как самостоятельного социального института складывалось в науке постепенно. В австраловедении впервые оно было намечено в работах А. Хауитта, но достаточно определенно было сформулировано А. Радклиф-Брауном в 30-е годы. Реконструкция общественной организации австралийцев, принадлежащая А. Радклиф-Брауну, в целом, вероятно, ближе к первоначальному ее состоянию, чем реконструкция его оппонентов. Сравнительно небольшая локальная группа - собственница определенной территории со всеми ее ресурсами, вирилокальное объединение семей, ядро которого составляли родившиеся в ней мужчины, - и была, видимо, ведущей общественной формой австралийского доколониального общества, наиболее типичной моделью его общинной структуры. Однако концепцию Радклиф-Брауна не следует абсолютизировать. Она не может иметь универсального значения и отражает лишь ведущую тенденцию. Трудно представить, чтобы такая модель была единственной формой австралийской общины, действовавшей в любых условиях. Пластичность, гибкость, внутренняя изменчивость первобытной общины, ее приспособляемость к меняющимся экологическим, демографическим, социально-историческим условиям - вот что было причиной необычайной устойчивости этого института и что позволило обществу первобытных охотников и собирателей сохранить себя в любой, самой неблагоприятной экологической среде, пережить всевозможные потрясения социального и природного характера, которые начались задолго до европейской колонизации. Именно эти черты общины и сделали ее ведущей общественной формой первобытнообщинного строя. Даже если гетерогенные общины появляются лишь в кризисных ситуациях, являясь как бы ответом на них общества, меняющего свою структуру в соответствии с изменившимися условиями, несомненно, что подобные ситуации возникали в жизни австралийцев и других первобытных обществ на всем протяжении их истории, а следовательно, не могли не появляться и общины подобного типа. Но и гетерогенные, и локально-родовые общины одинаково оставались социально-экономическим базисом первобытного охотничье-собирательского общества.

Факты показывают, вопреки утверждениям Радклиф-Брауна, что общины обмениваются не только женами, но и мужчинами и другими женщинами на основе дружбы, родства, взаимных обязательств. Хорошо известны случаи, когда отдельные люди покидают свою общину и свое племя, чтобы избежать наказания за нарушение общественных норм, и другие общины предоставляют им убежище. Вообще австралийцам, да и другим охотникам и собирателям свойственно увеличивать размеры общин настолько, насколько это позволяют естественные ресурсы осваиваемых ими территорий. Видеть во всем этом какое-то нарушение первоначальных норм, нечто атипичное нет никаких оснований. Несмотря на все сказанное, общины остаются сравнительно устойчивыми социальными организмами.

Не следует абсолютизировать и общинную собственность на землю. Хотя территориальность, связь с определенной территорией и является одной из экономических основ общины, факты показывают, что реализация этой возможности принимает различные формы в различных условиях. Границы общинных территорий могут быть более и менее определенными или довольно зыбкими, соседние общины могут добывать пищу на землях друг друга в периоды изобилия пищи на территории одной из общин не обязательно с разрешения собственников земли, а согласно обычаю. Люди нередко охотятся на землях родственников, соседние общины участвуют в совместных охотах, во время засухи одна община на протяжении многих месяцев находит убежище на территории другой общины, живущей в сотнях километров от нее, - все зависит от меняющихся условий и исторически сложившихся традиций, и видеть в этом позднее явление, симптом разложения, связанного с колонизацией, нет оснований.

Обусловленность локально-групповой организации естественно-географической средой выражается в том, что в пустынных областях Австралии плотность населения низка, территории локальных групп обширны, границы их сравнительно аморфны, а сами группы ведут подвижный, кочевой образ жизни. В пустынях Центральной Австралии «необходимо до 200 кв. миль территории, чтобы поддержать жизнь одного человека. В таких условиях жить можно только небольшими группами, постоянно кочующими в поисках пищи. И в обычных ежегодных передвижениях по своей земле они меняют сотни стойбищ и проходят тысячи миль» [580, с. 53]. По подсчетам М. Меггитта, средняя плотность населения в племени валбири в XIX в. составляла около одного человека на 90 кв. км, в племени аранда - около одного человека на 32,4 кв. км [434, с. 32]. Плотность населения вблизи озера Маккэй в Центральной Австралии - около одного человека на 415 кв. км [402, с. 264; 480, с. 690]. В более благоприятных зонах, особенно на морских побережьях и по берегам крупных рек, плотность населения выше, территории локальных групп меньше, границы их выражены более четко, а группы нередко ведут полуоседлый образ жизни. По разным оценкам, плотность населения на берегах больших рек составляла около одного человека на 7,8 кв. км [240, т. 2, с. 186], три-четыре человека на 2-2,5 км реки [264, с. 372]. На морских побережьях плотность населения варьировала от двух до пяти человек на 1 кв. км [384, с. 259]. Должна же быть разница в характере приспособления общества охотников и собирателей к жизни где-нибудь в «мертвом сердце» Австралии, где осадков выпадает за год в среднем менее 127 мм, и в долинах и устьях больших рек юго-востока, одной из самых благоприятных в природном отношении областей континента, изобилующей всевозможной дичью, рыбой и растительной пищей.

Всему этому соответствует и средняя численность общин. Так, в пустынях она составляет 25 человек, а в хорошо орошаемых прибрежных областях - от 50 до 100 человек [190; 378, с. 5-б]. В низовьях Муррея и Дарлинга ранние путешественники наблюдали группы аборигенов, которые насчитывали до 120 человек [555, с. 50]. Э. Эйр сообщает даже о группе в 600 человек, но добавляет, что численность групп зависела от времени года и что реки привлекали аборигенов из внутренних районов [264, с. 218, 252]. Не существует единой для всего континента оптимальной численности общин - она меняется в зависимости от географических условий. Сравнительно высока степень корреляции между численностью входящих в племя общин и занимаемой ими площадью, а соответственно площадью племени в целом и всем комплексом факторов естественной среды. К началу европейской колонизации в Австралии было около 600 племен, территории которых достигали 380 кв. км в наиболее благоприятных областях континента и 100 тыс. кв. км в зонах пустынь; средняя численность племени была 450 человек [573]. Такая же степень корреляции существует и между условиями естественной среды и плотностью населения. Еще в 1846 г. Дж. Ирл обратил внимание на то, что количество населения в той или иной местности соответствует количеству произрастающих здесь съедобных растений. Н. Тиндейл отмечает, что это справедливо лишь для внутренних областей Австралии, на морском побережье плотность населения зависит от количества продуктов морского промысла, который является здесь главным источником пищи. И если на юге Австралии, даже в хорошо орошаемых областях, плотность населения не поднималась выше одного человека на 5 кв. км, то на морском побережье она была значительно выше. Это объясняется относительным обилием пищи у жителей побережья [578, с. 301-304; 435]. Так же коррелированы условия среды и относительная определенность общинных и племенных границ.

Собственность на землю имеет порою иерархический характер, и над общинными территориями возвышается собственность на землю всего племени как совокупности общин. В таких случаях вся территория племени со всем разнообразием ее природных ландшафтов и продовольственных ресурсов осваивается его отдельными общинами как их общая кормовая область.

Основой общинной организации остается территориальность при всем многообразии форм ее реализации. В более продуктивных и соответственно плотнее населенных областях континента общинная территориальность выражена в более определенных и жестких формах, чем там, где естественные ресурсы скудны, а плотность населения низка. Указанная закономерность и другие отмеченные выше явления имеют вполне традиционный для австралийского охотничье-собирательского общества характер. Нормы первобытного общества не остаются незыблемыми, они дают возможность обществу приспосабливаться к меняющейся ситуации, закрепляя затем нововведения как новые нормы. И это было свойственно первобытному обществу всегда - иначе его развитие прекратилось бы. Более того, оно попросту не смогло бы выжить. Например, хозяйственный цикл гидйингали организован таким образом, чтобы дать возможность отдельным общинам этого племени в зависимости от времени года заниматься морским промыслом на побережье или охотиться в глубине материка. Следовательно, хозяйство гидйингали имеет комплексный характер, оно тяготеет то к побережью, то к глубинным районам полуострова. Этому сложному, экологически обусловленному типу хозяйственной деятельности соответствует и весь образ жизни гидйингали, ему подчинена и система территориальности общин. Эта система не довлеет над их жизнью и экономикой, а приспосабливается к ним.

Жизнь большинства охотников и собирателей настолько пронизана активным приспособлением к смене времен года, к разным видам добываемой при этом пищи, а образ жизни и занятия, оружие, орудия и утварь одной и той же группы в эти периоды порою настолько различны, что посторонний человек, наблюдая ее в разное время года, может подумать, что перед ним разные группы. Так, аборигены, живущие у истоков реки Ливерпул, в период дождей сооружали большие хижины, предназначенные для оседлой жизни на плоскогорье, но в сухое время года покидали их и бродили, охотясь в долине [606, с. 59].

Межобщинные связи по браку образуют в Австралии сеть устойчивых отношений, дающих возможность общинам и отдельным семьям добывать пищу, находить помощь и убежище на землях соседей [611]. Общины обмениваются продовольственными ресурсами, предоставляя свои земли для охоты и собирательства другим общинам. Эта форма распределенного во времени взаимообмена имеет не только экономическое, но и социальное содержание.

Обмен продуктами охоты, рыболовства и собирательства внутри общины и между общинами осуществляется согласно закрепленным традицией нормам. Одним из первых распределение охотничьей добычи описал А. Хауитт [270, с. 261-264; 342, с. 756-770]. До сих пор еще, как свидетельствуют Ф. Роуз и Д. Томсон, охотничья добыча распределяется согласно строгим правилам [494, с. 151, 170, 181; 569, с. 247-249]. В Центральной Австралии такое распределение сравнительно недавно наблюдал Р. Гоулд [300, с. 16-18; 297]. Мясная пища делится среди различных категорий родственников. При этом родственники (тести и зятья), принадлежащие к другой общине, которая связана с охотником отношениями свойства, получают лучшую часть добычи, и это еще раз подчеркивает значение семьи, связей по браку. Процесс распределения наполнен глубоким социальным содержанием и призван укреплять традиционные связи между двумя общинами. Распределение охотничьей добычи - по существу, форма обмена, так как то, что охотник отдает другим сегодня, он получит от них завтра.

В то время как охотничья добыча мужчин распределяется не только среди членов общины, но нередко и среди кровных родственников и свойственников, живущих в других общинах, растительная пища, собираемая женщинами, распределяется главным образом внутри семьи. Известны, впрочем, факты, когда растительная пища поступала и за пределы семьи [342, с. 765; 570, с. 21]. На о-ве Грут-Айленд растительная пища, собранная женщинами, распределялась между всеми мужчинами группы, причем преимущество имели 35-55-летние мужчины - опытные охотники, находящиеся в расцвете физических сил [609,с.245- 247]. Эта возрастная группа мужчин пользуется преимуществом при распределении пищи и в других местах Австралии. Однако в Кимберли за пределы семьи поступают только излишки растительной пищи, притом распределяются они не согласно правилам, а по усмотрению женщин [357, с. 33]. В целом в поддержании и укреплении межобщинных связей пища, добываемая мужчинами-охотниками, имеет большее значение, чем пища, добываемая женщинами-собирательницами.

При изучении обычаев, связанных с распределением пищи у аборигенов Австралии, обращает на себя внимание то, что при всем многообразии этих обычаев они подчиняются строгим нормам, предусматривающим, кому, когда и сколько пищи должно достаться, как делить тушу животного, кому предназначается та или иная часть. Распределение пищи не является уравнительным в прямом смысле слова. Обычаи, связанные с распределением пищи, в целом отражают три типа явлений: во-первых, степень участия, место и роль человека в добывании пищи (так, охотник, убивший животное, распределяет его мясо между остальными участниками охоты, причем ему самому достается порою отнюдь не лучшая часть, а то и вовсе ничего не достается; распределение может зависеть также от затраченного труда и от того, в чьей собственности находятся орудия производства); во-вторых, характер внутриобщинных отношений (подросткам, не прошедшим или проходящим инициацию, женщинам в период беременности и кормления детей грудью запрещается есть определенные виды пищи, явными преимуществами при распределении пищи обладают старшие мужчины, главы группы, шаманы и врачеватели); в-третьих, характер межобщинных отношений (часть добычи предназначается для родителей жены и других свойственников, живущих в другой общине, причем узаконенное обычаем распределение пищи между родственниками по браку способствует укреплению традиционных связей между общинами). У аранда, например, распределение мяса кенгуру зависело от того, убил животное женатый или неженатый охотник. В обоих случаях распределение убитого животного отражало два разных типа отношений - внутриобщинных и межобщинных, две категории норм, обязательных для вступивших в брак охотников и холостяков [549, с. 4, 12].

Общественному распределению, согласно обычаю, подлежат продукты не только коллективной, но и индивидуальной охоты [240, т. 3, с. 174]. В условиях первобытного коллективизма индивидуальное добывание пищи является лишь частным, эпизодическим проявлением коллективного труда всей общины. «У туземцев юго-восточной части Южной Австралии, - пишет Р. Брау Смит, - существует род товарищества, оформляющегося в отрочестве и продолжающегося всю жизнь, в распределении мяса кенгуру. Когда убивают кенгуру, каждый партнер берет особую часть. А так как у каждого имеется по восемь или десять партнеров, то в этом дележе участвует все племя» [531, т. 1, с. 235]. «Если вы дадите мясо, муку или табак одному аборигену, он разделит полученное поровну между несколькими другими, если не между всеми присутствующими», - пишет Дж. Гендерсон [332, с. 114]. У чепара, обитавших на востоке Австралии, существовал обычай, согласно которому старейшина после трудового дня на стоянке делил всю добытую за день пищу, мясную и растительную, поровну между всеми мужчинами, женщинами и детьми [342, с. 767]. Но у вотьобалук, живших в Юго-Восточной Австралии, убитый кенгуру передавался охотником одному из старейших мужчин группы, а тот делил его на части. Из того, что полагалось ему, он отдавал долю сыну своей сестры и родителям жены, часть животного распределял между всеми женатыми мужчинами, а остальное доставалось неженатым мужчинам [342, с. 764]. Первый принцип распределения Р. Шотт называет неспецифическим, второй - специфическим [509, с. 142, 172, 278-289].

Было бы ошибкой видеть проявление коллективизма и взаимопомощи только в обычае делить все поровну. Дело обстоит не так просто. У аборигенов Виктории имелся обычай, называемый юурка баваар, что можно перевести как «обмен». Согласно этому обычаю, пища распределялась внутри общины по строгим правилам [248, с. 22]. Это был закрепленный обычаем первобытный обмен охотничьей деятельностью, распределенный во времени, обмен, объективной целью которого было упрочение связей между людьми внутри коллектива и вне его. Тот, кто не способен охотиться из-за преклонного возраста, получает лучшую часть добычи [466, с. 34-39]. В этом проявляется стремление общества сохранить столь необходимых для него носителей жизненного, производственного, религиозно-магического опыта.

Раздробленность общин - одна из характерных особенностей первобытного общества, связанная с низким уровнем развития производительных сил и объективными условиями хозяйственной деятельности. О разобщенности в крупных центрально-австралийских племенах пишет, например, Т. Стрелов. Каждое племя «расщепляется на множество небольших групп и подгрупп, взаимонезависимых, автономных. Они имеют собственные охотничьи угодья и часто враждуют друг с другом. Обычаи, обряды, религиозные верования тоже заметно отличают их» [550, с. 1]. Но есть и другая, противоположная тенденция, стихийно направленная на устранение этой разобщенности, нивелирование культурных различий отдельных общин. Это - общественное разделение труда, межплеменной и межобщинный обмен продуктами труда и творческой деятельности в области как материальной, так и духовной культуры.

Обмен материальными и нематериальными ценностями имеет большое социальное значение. Являясь выражением межобщинной солидарности, он объединяет разрозненные общины, а это особенно важно в суровых природных условиях, в которых группа людей, предоставленная только себе, едва ли смогла бы выжить. Тенденция общества к расчленению на небольшие, обособленные группы, имеющая объективно-экономическое происхождение, смягчается и уравновешивается системой экстенсивного ритуального и неритуального обмена [570; 622].

[539].
Нажмите, чтобы раскрыть...

Ондатр · 30 авг 2018

каким то группам удавалось сохранить традиционный образ жизни - охотников на северных оленей, охотников на бизонов (Великие равнины, колыма, русско-украинские степи).
остальные пытались выжить старыми способами в новых условиях. пока их не настигло бореальное потепление. и тогда выжил тот кто смог совершить переход к мезолитически технологиям.
например появились охотники на морского зверя с Кольского полуострова, бродячие лучники Гиндкуша, рыболовы Средней Азии (тогда там было множество рек и озёр и ловились стерляди и осетры).

Но, как кажется, в немалом числе случаев переход к мезолиту был связан с приходом более продвинутых мигрантов или их влиянием - миграция технологий.

Ондатр · 30 авг 2018

центр откуда исходили эти мезолитические миграции - Ближний Восток.
Одна (афразийская, капсийская) началась вероятно ещё в 10 тыс. где то на затопленных территориях и в нач .9 тыс распространялась по Магрибу к Испании и возможно к Сицилии - по ещё доступным сухопутным проходам. Хотя основным занятием мигрантов был сбор ракушек, именно они с определённой степенью вероятности, и принесли мезолитические технологии в Европу.
остальные шли из Южного Прикаспия (где ранее существовала зарзийская культура) - эти мигранты принесли неолит ( и м.б. ностратически или сино-кавказские) языки - в район Западной Сибири-Южного Приуралья и в Центральную Индию (гаплогруппа Н ныне там доминирующая среди дравидов - ближневосточного происхождения)

но на самом Ближнем Востоке события стали развиваться по иному сценраию.

La Mecha · 30 авг 2018

Ондатр сказал(а): ↑

ну про старый мир надо будет отдельную серию )
Нажмите, чтобы раскрыть...

Да!!!

Ондатр сказал(а): ↑

но на самом Ближнем Востоке события стали развиваться по иному сценарию.
Нажмите, чтобы раскрыть...

То есть, в сторону ближневосточного хозяйственного комплекса, с одомашниванием животных и развитием с/х технологий?

Ондатр · 30 авг 2018

да. в сторону неолита.

Ондатр · 30 авг 2018

Можем попробовать разделить тогдашний мир на культурные ареалы.
1. это Тропическая Африка. самый древний из всех и "спящий" - там ничего не менялось. Разве что жители южной оконечности с удивлением обнаружили , что море придвинуло к ним на несколько десятков километров и занялись морскими промыслами.

2. Америка. Там все кошмары случились ещё в кон. 11 тыс. Поэтому больших изменений не было. Но там , кроме индейцев, ещё жили древние обитатели.
вот такие (Лузия. Бразилия 9 тыс.)

Это имеет отношение и к зоне 3 - тихоокеанской-австралоидной )

Ондатр · 18 мар 2024

Этот мир состоял из двух ареалов , которые категорически не желают укладываться в рамки европейских классификаций )
Северный , возможно имел центр в Гоби - там бессчётное количество микролитов из яшмы, агата и халцедона. жители охотились на страусов
с ними соотносятся миры живущих в землянках прибрежных людей Хоккайдо, Приморья, Приамурья, Камчатки и Аляски. Возможно айноидного типа (северные австралоиды). Хоккайдо был одним из густо населённых районов. На Алеутских островах жизнь тоже бурлила - там ловили рыбу, ловили головоногих, били зверя... На Амуре процветали рыболовы- ловцы лосося. И на Амуре и в Японии уже давно пользовались керамикой.
Южные японские острова были частью южного - хоабиньского ареала (южные "классические" австралоиды). он включал Китай южнее Янцзы, ЮВА, Индонезию и достигал севера Австралии. Это были лесные собиратели (отчасти охотники-рыболовы), а особенно собиратели ракушек. Жили в пещерах (где были) или лёгких хижинах из веток. Орудия крупные, но подшлифованные (для того чтобы западные археологи свихнулись).Основные орудия видимо были из дерева и особенно бамбука. Луков не было - поскольку вероятно пользовались духовыми трубками. были великими знатоками растений - и для еды, и в качестве лекарств, ядов и наркотиков.
Большинство отличалось низким ростом.
Катаклизмы на них не повлияли.

Как то они повлияли на монголоидных жителей Среднего Янцзы, которые в сер. 9 тыс. начали эксперименты с производящим хозяйством. кажется начали они с проса, и попытались приручить быка.)в Чжэцзяни, на побережье, м.б. и с рисом). Другие их родичи просто откочевали в южные леса. И те и другие были крайне немногочисленны, но от первых произошла монголоидная раса (кроме северных вариантов - те произошли от людей живущих тогда в Маньчжурии. Чжалайнор).

Ондатр · 30 авг 2018

австралоиды (правда иной культуры) населяли и юг Индии- Цейлон

некоторые из этих племён сохраняли свой образ жизни до недавнего прошлого

Ведды населяют юго-восточную часть о-ва Шри Ланка. Антропологически они являются веддоидами и наряду с другими австралоидами принадлежат к экваториальной (негро-австралоидной) большой расе - древнейшему населению Южной и Юго-Восточной Азии. Во многих пещерах острова люди жили с эпохи мезолита, и при этом вплоть до этнографической современности сохранялась культурная преемственность - археологические слои с остатками культуры веддов непосредственно следуют за неолитическими и мезолитическими слоями. Традиционная материальная культура современных веддов близка к культуре древних обитателей этих пещер [29, с. 115-122; 157]. Сравнение той и другой привело П. и Ф. Саразинов, хорошо знакомых с культурой современных веддов и в то же время пионеров археологического изучения Шри Ланки, к выводу, что ведды - прямые потомки его автохтонного населения [500]. Антропологические и этнографические данные, а отчасти письменные источники позволили К. и Б. Зелигманн сделать вывод, что местные ведды сохраняют физические черты, культуру и охотничье-собирательский уклад жизни их далеких предков - аборигенов Шри Ланки. Они отмечают, в частности, что такая черта социальной организации веддов, как деление на экзогамные общины - варуге, несвойственна их более развитым соседям - сингалам и тамилам, но типична для многих отсталых этнических групп Южной Индии (с которыми ведды, вероятно, были связаны с глубокой древности, когда остров еще составлял одно целое с материком). То же относится к характерному для веддов культу мертвых [512, с. 413-422]. И хотя ведды утратили свой древний язык и теперь говорят на диалекте сингальского языка, это не помешало им сохранить в основных чертах культуру и социальную организацию предков. Нечто подобное произошло и с пигмеями Центральной Африки, перешедшими на язык более развитых соседей - банту, но во многом сохранивших свою древнюю культуру. Само слово «ведда» производят от слов тамильского или сингальского происхождения, означающих «охотник».

Современные ведды делятся на три группы - сельских, прибрежных и лесных, причем лишь для последних охота и собирательство, а отчасти рыболовство остаются главным источником средств существования; две другие группы перешли в основном к производящему хозяйству. В 60-е годы XX в. лесных веддов было около 800 человек (общая численность всех веддов составляла 3 тыс.) [106, с. 873-876; 83]. И сейчас главные их занятия - охота и сбор меда, охотничье оружие - по-прежнему луки и стрелы с железными наконечниками, заимствованными у соседей - сингалов.

Лесные ведды живут общинами - варуге, численность которых источники не указывают. Каждая из них имеет свою территорию, все члены общины имеют одинаковые права на охотничьи, рыболовные и собирательские угодья. К. и Б. Зелигманн называют варуге кланами; основа социальной организации веддов, по их мнению, - система матрилинейных кланов [512, с. 30]. Однако, по словам тех же авторов, наряду с матрилинейными имеются и патрилинейные варуге. Существует, хотя и не повсеместно, общинная экзогамия [512, с. 75-78]. Некоторые исследователи склонны видеть в варуге роды, родовые группы (см., например, [83]). Но варуге не являются родами, хотя внутри их, видимо на основе общинной экзогамии, формировались родовые связи, что делало их родовыми общинами. Варуге правильнее было бы называть общинами первой степени, ибо в общинной иерархии они таксономически занимают самое высокое положение. Варуге состоят из общин второй степени, которые Зелигманны называют собственно общинами (communities). Последние, в свою очередь, делятся на семьи (не более пяти). Аналогичная структура иерархически соподчиненных общин существует и в некоторых австралийских племенах. Все члены общин второй степени, по утверждению К. и Б. Зелигманн, также обладают равными правами на определенные участки, расположенные на территории варуге. На этих участках они охотятся, собирают мед, ловят рыбу, убежища в скалах используют для ночлега. Но даже такая небольшая община не выступает обычно как одно целое, а распадается на группы, состоящие иа одной-двух семей, совместно живущих и добывающих пищу [512, с. 62-63]. Эти коллективы можно рассматривать как хозяйственные группы. В них и проходит в основном жизнь веддов.

Лесные ведды ведут подвижный образ жизни, переходя в соответствии с временем года и экологическими условиями из. одной части общинной территории в другую. В засушливое время они обитают по берегам лесных рек: женщины, дети и старики остаются в хижинах или шалашах у воды, мужчины ходят на охоту. Когда наступает сезон дождей и в низинах свирепствует малярия, лесные ведды переселяются на возвышенные, гористые участки, где живут в пещерах или под скальными навесами, которые периодически меняют. Каждая пещера принадлежит группе семей, а иногда и отдельной семье. Семьи состоят из родителей и неженатых детей, к которым часто присоединяются замужние дочери с мужьями. В общей пещере каждой семье отводится определенное место, всегда одно и то же [512, с. 86-87]. Таким образом, все пространство пещеры делится на отдельные семейные участки. Но пища, которую, как правило, готовит одна из женщин, распределяется среди всех членов группы, населяющей пещеру. Любопытно, что мужчины никогда не оставляют лук и стрелы на своих семейных участках, их складывают в общее место.

У веддов преобладает естественное разделение труда. Мужчины в одиночку или небольшими группами охотятся на диких животных, добывают мед. Женщины собирают ямс и другую растительную пищу, хотя нередко мужчины и женщины помогают друг другу. В прошлом ведды занимались загонной охотой на слонов, которая требовала объединения охотников в большие коллективы. Готовят пищу преимущественно женщины. Ведды, как мужчины, так и женщины, издавна изготовляют без гончарного круга грубую круглодонную глиняную посуду.

Брак у лесных веддов имеет тенденцию к уксорилокальности. Мужчина часто живет с родителями жены в ее общине, охотится вместе с тестем и может беспрепятственно пользоваться угодьями для охоты и рыболовства, принадлежащими общине его жены. У оседлых веддов наблюдается тенденция к вирилокальности [512, с. 101].

В обществе лесных веддов уже появились жрецы и шаманы - руководители религиозно-магических обрядов и активные их участники.

Ведды неукоснительно соблюдают неприкосновенность границ соседних общин, их произвольное нарушение ведет к столкновениям, а в прошлом могло закончиться смертью виновника. Исключение делается только в одном случае: когда охотник, преследуя раненое животное, попадает на чужую территорию, но при этом он должен поделиться добычей с собственниками этой территории. На землях, населенных лесными веддами, издавна существуют охраняемые тропы, предназначенные специально для чужеземцев. Границами общинных территорий служат реки и другие естественные рубежи, а в прошлом границы обозначались и особыми условными знаками, вырезанными на стволах деревьев и изображающими человека с натянутым луком. Ранние авторы указывают, что некоторые участки общинных территорий принадлежали отдельным семьям и люди избегали охотиться даже на участках своих родственников без их разрешения [512, с. 106-116]. Семейные участки в пределах охотничье-собирательских территорий общины появлялись в определенных условиях и у аборигенов Австралии. В этом нет аномалии, вызванной внешними факторами, это естественное явление, оно характерно для охотников и собирателей, из поколения в поколение осваивающих обширные территории небольшими хозяйственными группами, зачастую состоящими из членов одной лишь семьи. Неясно только соотношение собственности на территории общин первой и второй степени. В источниках указывается, что члены и той и другой пользуются одинаковыми правами на их угодья, между тем угодья общин второй степени расположены на территориях варуге. Вероятно, члены первых, как правило, пользовались угодьями варуге без каких-либо ограничений, однако постепенно собственность на угодья общин второй степени из номинальной превратилась в фактическую, как это произошло с участками, принадлежавшими отдельным семьям.

Кочевые кубу Суматры изучены полнее других охотников, собирателей и рыболовов Индонезии. Сведения о них, рассеянные в многочисленных источниках, обобщены М. О. Косвеном, а позднее Ю. В. Маретиным [80; 96, с. 91-107]. Кубу обитают на обширной территории в глубине джунглей Восточной Суматры.

С конца прошлого века они делятся на три группы: перешедшие или переходящие к оседлости; находящиеся в контакте с окружающим малайским населением; не соприкасающиеся с более развитыми соседями, почти изолированные охотники и собиратели [274, с. 121-133; 253]. О третьей группе и пойдет речь. Ее изолированность, отсталость, непрерывные поиски пищи связаны с условиями обитания в тропическом лесу, которые с полным основанием можно назвать экстремальными. В антропологическом облике кубу сохраняются отчетливые веддоидные черты. Веддоидность сближает кубу с древнейшим населением Юго-Восточной Азии - протоавстралоидами. По-видимому, кубу являются реликтом древнейшего, домалайского населения архипелага. В 1978 г. численность всех кубу составляла 30 тыс. [37, с. 873], из них охотников и собирателей, вероятно, около 6 тыс. [96, с. 93]. Языковая ассимиляция малайским населением выражена у кочевых кубу в меньшей степени, чем у оседлых и полуоседлых кубу.

Основа существования кочевых кубу - разнообразная растительная пища, насекомые, пресмыкающиеся, птичьи яйца, т. е. все то, что можно добыть в лесу. Неудивительно, что собирательством занимаются как женщины, так и мужчины. Охота на мелкую дичь и рыболовство играют второстепенную роль. Единственные оригинальные орудия труда - палка-копалка и бамбуковое копье; лук и стрелы, распространенная на Суматре стрелометательная труба кубу неизвестны. Лишь в последние десятилетия у них появились металлические ножи и копья с металлическими наконечниками, получаемые у малайцев посредством немого обмена. Огонь кубу добывают трением или высеканием.

Постоянных жилищ и поселений кочевые кубу не имеют. На ночь они строят навесы, шалаши, иногда устраиваются на ночлег на ветвях или в дуплах деревьев. Лишь изредка кочевые кубу задерживаются на одном месте на продолжительный срок - от нескольких дней до нескольких недель, три-пять легких шалашей образуют небольшое поселение. Такой образ жизни - постоянные передвижения в поисках пищи без определенного направления, регулярности переходов и возвращения на базовую стоянку - обусловлен отсутствием четко выраженной сезонности, характерной для экваториального климата Суматры.

Живут кубу небольшими родственными группами. Последние, как это свойственно многим охотникам и собирателям, периодически распадаются, а затем собираются вновь. Молодые люди, вступающие в брак, могут основать новую группу. Количество членов группы определяется главным образом экологическим барьером: ресурсы тропического леса скудны, и даже на обширной территории поддержать свое существование может очень незначительное количество людей. Так, одна из групп кочевых кубу, встреченных В. Фольцем, состояла из пяти человек: двух братьев, двух сестер и их матери; Т. Адам видел группу из трех мужчин, четырех женщин и семи детей [136; 596; 156, с. 292]. Во главе группы стоит наиболее опытный мужчина. Связь между отдельными группами очень слаба.

Обычный состав коллектива людей, совместно кочующих и добывающих пищу, - от 5 до 20 человек [96, с. 99]. Не всегда ясно, что это за коллективы - сравнительно устойчивые общины или временные, нестабильные хозяйственные группы, нередко состоящие из членов лишь одной семьи. В литературе о кубу их обычно не различают. Видимо, в источниках речь идет и о тех, и о других. Именно наличие внутриобщинных связей, пусть даже слабых, позволило голландцам для удобства управления разделить кочевых кубу на марга (малайское слово, означающее роды) [316, с. 17-27]. Марга не являются родами в этнографическом значении, это административные единицы, за которыми, очевидно, стоят общины как сравнительно стабильные территориальные общности.

Собственно родовых связей в обществе кочевых кубу не обнаружено. Для них, как и для многих охотников и собирателей, характерна билатеральность. Впрочем, при подобной атомизации общества отсутствуют условия для появления родовой организации.

Границы общинных территорий приблизительны; несмотря на это, члены общины привязаны к своей территории, поэтому можно говорить о существовании у кубу территориальности. При истощении источников пищи на своей территории допускается переход на чужую землю, конфликтов это не вызывает, но кубу избегают дольше, чем необходимо, оставаться на территории другой общины. Люди этой общины и их земля - источник потенциальной опасности.

Условия жизни заставляют даже небольшую группу дробиться на простые семьи, ведущие самостоятельное существование в течение нескольких недель или даже месяцев. То же самое происходит у австралийцев, обитающих в осложненной (а иногда и не осложненной) экологической среде. Брак у кубу либо амбилокален (чаще семья присоединяется к группе мужа, реже - к группе жены), либо неолокален (муж и жена основывают новую социальную ячейку). Некоторые мужчины имеют по две-три жены. Простая семья - относительно устойчивая и наиболее заметная социальная форма; впрочем, устойчивость семьи отмечена и в других охотничье-собирательских обществах. Необходимо подчеркнуть гибкость социальной организации кубу, типичную для всех охотников и собирателей: в зависимости от экологических условий и хозяйственных потребностей общины то распадаются на отдельные семьи, то вновь объединяются в более крупные коллективы. Пульсация социального организма - наиболее характерная черта общественной жизни кубу и других охотников и собирателей.

В целом культура кубу представляется настолько примитивной, что некоторые авторы даже говорят об их культурной деградации, «вторичной дикости». Никаких убедительных доказательств, подтверждающих эту точку зрения, однако, не приводится. Все, кто имел возможность наблюдать кочевых кубу, пишут об их поразительной приспособленности к жизни в тропическом лесу, а это свидетельствует о том, что как бродячие охотники и собиратели они существуют в труднейших условиях на протяжении жизни многих поколений. Об этом же говорит и полное отсутствие в культуре кубу каких-либо следов прежнего, более высокого уровня развития. По мнению М. О. Косвена и Ю. В. Маретина, кубу - осколок первобытного человечества. К такому же выводу пришел и В. Фольц, непосредственно изучавший кубу. Но даже если допустить, что кочевые кубу и находились когда-то на более высоком уровне культурного развития, их нынешнее общественное устройство, гибкое, хорошо приспособленное к условиям жизни, к охотничье-собирательскому быту, является одним из типичных примеров общественного строя охотников и собирателей зоны тропических лесов. Сам по себе факт возрождения охотничье-собирательской общинной структуры не лишает последнюю некоторых типичных свойств, важных для сравнительного анализа.

Особое место среди прочих охотников, рыболовов и собирателей Юго-Восточной Азии занимают семанги. Своеобразие культурно-исторического типа, который они представляют, состоит в том, что это первый, самый ранний этап проникновения производящего хозяйства в культуру и быт народа, жизнь которого основана на присваивающем хозяйстве, и полностью или почти полностью сохраняется вся связанная с последним социально-экономическая структура. В этом отношении к семангам близки их соседи - сенои (которых прежде называли сакаи), а также аэта о-ва Лусон (Филиппины). Однако у тех и других элементы производящего хозяйства в виде раннего, подсечно-огневого земледелия получили дальнейшее развитие и в значительной степени определяют их образ жизни. Между тем у семангов наблюдается лишь начало этого процесса, у них еще преобладает социальная структура, свойственная доземледельческой стадии. Поэтому, а также в целях более полного сравнения с другими первобытными охотниками и собирателями Юго-Восточной и Южной Азии мы рассматриваем общину семангов здесь, а не в главе VII, посвященной анализу явлений, которые протекают в обществах, переходящих от присваивающей экономики к производящей.

Семанги, как и сенои, живут в глубине тропических лесов п-ова Малакка. По данным за 1965 г., численность семангов в Малайзии достигала 3 тыс., в Южном Таиланде - около 1 тыс. [105, с. 18-19]. В 1978 г. тех и других было 5 тыс. человек [37, с. 877]. Семангов относят к негритосскому типу негро-австралоидной большой расы. По своему происхождению они восходят к протоавстралоидным аборигенам Малакки и наряду с сеноями являются древнейшими жителями полуострова. До нашего времени они сохранили наиболее архаичные мон-кхмер-ские языки [105, с. 43]. Малайцы называют их оранг-утан (лесные люди). Многие группы семангов до сих пор еще ведут кочевой образ жизни охотников, рыболовов и собирателей. Их основные орудия – бамбуковые копья, лук и стрелы (с наконечниками из железа, полученного у малайцев), стрелометательная труба - сумпитан, острога для рыбной ловли, палка-копалка. Кроме наконечников другим железным орудием еще недавно был малайский нож. Железные наконечники для стрел семанги обрабатывают на костре в отличие, например, от андаманцев, которым известна лишь холодная ковка железа. Вероятно, эта техника заимствована семангами у сеноев, в целом в культурном отношении более развитых. Традиционный способ добывания огня у семангов - выпиливание с помощью огневой пилы. Питаются семанги преимущественно растительной пищей (собирательством занимаются главным образом женщины, но мужчины часто помогают им), а кроме того, мясом различных мелких животных и обезьян. Охотятся семанги и на оленей, антилоп, диких свиней, буйволов, тапиров и других крупных животных, изредка даже на малайских медведей; есть сведения, что в прошлом им случалось охотиться на слонов. Охота на крупных и опасных животных требует объединения нескольких охотников; в настоящее время, однако, для семангов типична одиночная охота (с сумпитаном и отравленными стрелами). Женщины в охоте участия не принимают. Рыбной ловлей занимаются как мужчины, так и женщины, но всегда раздельно, и при этом орудия рыболовства употребляют различные. Женщины, кроме того, собирают моллюсков.

Традиционное жилище семангов - навес или шалаш из пальмовых листьев. Иногда они находят временное убежище в пещерах. Некоторые группы, очевидно под влиянием соседних сеноев, возводят хижины на сваях, а также на деревьях. В каждой живет одна простая семья.

Племена семангов говорят на разных наречиях. Однако никакой племенной организации у семангов не существует. Племя - это лишь объединение общин, говорящих на одном языке, имеющих одинаковые обычаи, общую или весьма близкую духовную культуру. Названия этих племен, их расселение зафиксировал в своих работах П. Шебеста [506, т. 2, ч. 1, с. 217].

Основа социальной организации семангов - община, состоящая из 5-12 простых семей, которые обычно связаны узами кровного родства; общины насчитывают в среднем около 40 человек. Современные исследования показывают, что простые семьи (муж, жена и их дети) и общины как объединения нескольких семей являются единственными реальными, устойчивыми социальными и экономическими общностями, причем семьи нередко ведут самостоятельное существование. Никаких признаков того, что эта социальная структура образовалась вследствие разложения более древней структуры, не имеется [262; 612; 176]. Такой она была и в 20-х годах XX в., когда семангов начал изучать П. Шебеста, и во времена его предшественников [544; 424; 530]. Нельзя, правда, исключать такого факта, как депопуляция из-за болезней, принесенных европейцами в ранние годы колонизации, но размеры и последствия ее неизвестны.

Община семангов живет в отдельном стойбище, или временном поселении. Для семангов типичен круговой или эллиптический план поселений. Шалаши индивидуальных семей обращены открытой передней стороной к внутреннему пространству поселения, так что жизнь в них проходит на глазах у всех. Такой план поселений характерен и для андаманцев. Стойбища разбросаны в лесу, на территории племени. П. Шебеста пишет, что в одном было 12 семейных навесов, расположенных по эллипсу вокруг центральной площадки; в стороне находилась высокая конусообразная обрядовая хижина. В другом стойбище было пять хижин, стоящих в круг на береговом откосе, в третьем - 10 хижин, тоже расположенных в круг, в четвертом - 11 хижин, в пятом - 9, причем Шебеста насчитал в последнем 32 обитателя, следовательно, по 3-4 человека на одно жилище [505; 145, с. 9-10, 14, 17, 34]. В шестом стойбище оказалось 17 шалашей и в них 45 жителей, но здесь сошлись четыре общины, причем все они держались особняком и шалаши каждой общины были соединены крытыми переходами друг с другом [145, с. 28]. В самом большом стойбище было 27 шалашей, однако состав его неизвестен [506, т. 2, ч. 1, с. 17]. В некоторых стойбищах у семангов, как и у андаманцев, холостые мужчины и незамужние женщины занимают отдельные хижины.

Величина общины у семангов, как и у других охотников и собирателей, зависит от количества продовольствия, которое можно добыть в лесу. Хозяйственными потребностями определяется и мобильность общины. Сезонность передвижений в литературе не отмечена, это связано, вероятно, с тем, что семанги, подобно кубу, живут в экваториальном климате. Выше указывалось, что для последних сезонность кочевании тоже нехарактерна. Семанги покидают стойбище и после смерти кого-либо из членов общины. Так же поступают андаманцы, ведды и кубу. Меняют люди стойбище и в том случае, если опасаются нападения тигра. Чаще всего, однако, продолжительность пребывания семангов на одном месте зависит от наличия продовольственных ресурсов. Общины, живущие исключительно охотой и собирательством, меняют стойбища в среднем каждые две-три недели [506, т. 2, ч. 1, с. 18]. В жаркое время года они остаются на месте обычно не более недели, но в холодное время и осенью, когда созревают плоды на деревьях, они задерживаются до тех пор пока не съедят весь урожай.

Общине принадлежит определенная наследственная территория с хорошо известными границами, это часть племенной территории, которую она осваивает как единое хозяйственное целое. Чтобы найти пропитание, пишет П. Шебеста, семанги разбредаются по лесу маленькими группами, но затем снова собираются всей общиной.

Семанги редко выходят за пределы своей территории. Если необходимо, они могут кочевать по территории всего племени, добывая пищу на землях родственных общин, но всегда стремятся вернуться на землю своей общины. Так же поступают и кубу. Название общины происходит либо от названия принадлежащей ей местности, либо от имени человека, который ею руководит.

Структурная основа каждой общины, по словам Шебесты, - большая семья, под которой он понимает объединение нескольких простых семей, связанных кровнородственными узами. Это - ядро общины. К большой семье иногда примыкают отдельные простые семьи, не связанные с нею кровнородственными отношениями. Община может состоять и из нескольких больших семей. Общины семангов автономны во всех общественных и хозяйственных делах. Две общины, связанные брачными отношениями, могут некоторое время жить и добывать пищу совместно, как одна община, однако каждая из них сохраняет при этом самостоятельность под руководством своего главы. Если отношения кровного родства или свойства вообще отсутствуют, общины остаются чужими друг другу [506, т. 2, ч. 1, с. 219-222]. Родственные связи выходят и за границы племени, что позволяет общинам соседних племен иногда жить вместе.

По данным П. Шебесты, общины семангов объединяют людей, связанных как по отцовской, так и по материнской линии, но отцовские связи преобладают. Шебеста называет общину семангов Sippe, Sippengemeinschaft, но это не род, хотя бы потому, что речь идет об общности, состоящей из семей, и не родовая община, ибо никаких признаков родовой организации у семангов не наблюдается. По-видимому, им свойственна характерная и для многих других охотников и собирателей билатеральность с тенденцией к патрилатеральности. Видимо, родовая организация здесь еще не сложилась, если только семанги ее не утратили, чему, однако, нет никаких доказательств. Шебеста отмечает, что общины семангов очень напоминают общины пигмеев бамбути - охотников и собирателей Центральной Африки, - с той лишь разницей, что последние всегда вири-локальны и поэтому имеют более прочную общинную структуру (это выражается в организации охотничьих групп, имеющих у бамбути большое значение). Коллективистские начала в хозяйстве семангов в отличие от пигмеев бамбути, в особенности в охоте, проявляются в более ослабленной форме [506, т. 2, ч. 1, с. 228].

Задача общины у семангов - обеспечение продовольствием и защита всех ее членов, всех входящих в нее родственных семей. Права и обязанности членов общины в основном равны, хотя и существуют некоторые различия в этой сфере, проистекающие лишь из разницы возраста, пола, а иногда способностей [506, т. 2, ч. 1, с. 229]. То же самое в целом характерно и для других охотников и собирателей.

Каждый семанг делит добытую им пищу с членами своей семьи и всей общины. Каких-либо строгих правил распределения охотничьей добычи, видимо, не существует - во всяком случае, они не засвидетельствованы. Все женщины общины с детьми ежедневно уходят на собирание растительной пищи. Вернувшись в стойбище, они обмениваются добычей друг с другом и с теми женщинами, которые не смогли пойти с ними в лес [506, т. 2, ч. 1, с. 93-95]. Этот обмен, происходящий даже в тех случаях, когда собранная женщинами пища одинакова, - своеобразный ритуал, в котором находят отражение принципы взаимопомощи, свойственные членам общины. Но если при распределении продуктов охоты или собирательства присутствуют люди из других общин, они в дележе не участвуют и ничего не получают. Альтруизм семангов, по словам Шебесты, ограничивается своей общиной [506, т. 2, ч. 1, с. 223, 231]. Принцип равнообеспечивающего распределения не выходит за ее пределы.

Община семангов, как правило, экзогамна. Из данных, приводимых Шебестой, может сложиться впечатление, что община экзогамна лишь постольку, поскольку в основе ее лежит одна большая семья. Партнеры по браку, пишет он, принадлежат к различным большим семьям, и такую экзогамию не следует отождествлять с локальной (иначе говоря, общинной) экзогамией, хотя часто они совпадают [506, т. 2, ч. 1, с. 239]. Группы, вступающие в брак, поясняет Шебеста, находятся в родственных отношениях и часто, но не всегда живут вместе. Общинная экзогамия, очевидно, является все же ведущей тенденцией. Преобладает вирилокальность брака, хотя известна и уксорилокальность. Супруги свободны избрать любой тип брачного поселения. Брак основан на полном равноправии мужа и жены. Многоженство встречается очень редко [506, т. 2, ч. 1, с. 226, 255]. Во главе общины обычно стоит один из старших мужчин. Но иногда общинами руководят и молодые. Важно, чтобы человек, возглавляющий общину, пользовался всеобщим уважением. Становясь руководителем только благодаря своим личным качествам, он не обладает никакими привилегиями и принимает участие в хозяйственной деятельности наравне со всеми [506, т. 2, ч. 1, с. 225-227]. В обществе семангов выделяется благодаря способностям и призванию еще одна группа лиц - знахари, шаманы и руководители обрядов. Иногда их функции выполняет одно лицо. Такого человека семанги называют хала (жрец-врачеватель). Шебеста предлагает различать шаманов и знахарей, ибо они в своей деятельности прибегают к различным, специфичным для каждой из этих двух категорий приемам [506, т. 2, ч. 2, с. 120-156].

Отношения собственности характеризуются сочетанием общинных и семейных начал, что в той или иной форме характерно и для некоторых других охотничье-собирательских обществ. На территориях, принадлежащих общинам семангов, произрастают деревья (дурьян, дающий плоды, и ипо, из которого приготовляют яд для стрел), находящиеся в собственности простых семей. По словам П. Шебесты, каждый взрослый мужчина, глава семьи, владеет одним или несколькими деревьями, и право пользования ими принадлежит исключительно их владельцу [145, с. 22, 62; 506, т. 2, ч. 1, с. 230]. Известно, что первобытному обществу вообще свойственна личная или семейная собственность на все, во что вложен индивидуальный труд или труд индивидуальной семьи, та «собственность, добытая своим трудом», о которой в связи с североамериканскими индейцами говорит Ф. Энгельс [7, с. 159]. Дурьян и ипо, правда, не выращиваются искусственно, но индивидуальный и семейный труд вкладывается в сбор плодов и добывание яда. Характерно, что плоды, упавшие на землю, принадлежат каждому, кто их поднимет. Следовательно, право собственности распространяется скорее на плоды, притом растущие на дереве, сбор которых требует труда, усилий. Ничего противоречащего нормам первобытного общества в такой семейной или индивидуальной собственности на деревья нет.

В собственности простых семей находятся и небольшие плантации ямса, маниоки и других клубневых растений, а также сахарного тростника, которые семанги устраивают на расчищенных среди леса участках. К этой примитивной форме земледелия, характерной для зоны тропических лесов, семанги начали переходить отдельными общинами лишь с 20-х годов XX в. Приемам земледелия они научились у сеноев. И хотя, по словам Шебесты, существенного значения как источник пищи эти плантации не имеют, в 50-х годах их завели уже многие группы семангов. Сохраняется, однако, еще немало общин, которым совершенно неизвестно искусственное выращивание растений. Но и те общины, которые имеют обрабатываемые участки, в основном ведут традиционный образ жизни охотников и собирателей. Обычно при участке остаются одна или две семьи, чтобы ухаживать за ним, охранять от слонов и других животных, а все остальные члены общины кочуют по своей территории, занимаясь собирательством диких растений, охотой или рыбной ловлей. На протяжении многих столетий жизнь семангов протекала в сравнительно благоприятной природной среде, разнообразных растительных и животных продуктов было в изобилии. В этих условиях сформировалась их общественная структура, сложился традиционный образ жизни. Урожай, получаемый на плантации, лишь позволяет разнообразить пищу, но потребность в нем не настолько велика, чтобы коренным образом изменить жизненные устои семангов. И все же в отдельных общинах обрабатываемые участки становятся неким центром притяжения, жизнь этих общин все более подчиняется потребностям земледелия даже в такой примитивной форме [506, т. 2, ч. 1, с. 90-93]. Здесь мы имеем редкую возможность наблюдать сам процесс перехода к земледелию. И хотя обработкой участков занимаются, как отмечалось выше, лишь отдельные общины, для них характерно то, что переход к производящей экономике совершается внутри и на основе охотничье-собирательской общины.

Внимание исследователей издавна привлекал небольшой, загадочный и неуловимый народ бродячих охотников и собирателей, оставлявших после себя на брошенных стоянках в лесу только груды пожелтевших листьев. Местное население называло их «духи желтых листьев». Так же озаглавлена книга Г. Бернатцика, первая работа, посвященная этой этнической группе [177]. В литературе она фигурирует под разными названиями: мрабри, юмбри, пи-тонг-луанг, кхон-па и др. К началу 80-х годов XX в. насчитывалось около 200 мрабри в таиландских провинциях Нан и Прае; по некоторым сведениям, несколько сот человек живут также в Лаосе и Бирме. В прошлом мрабри были более многочисленны. Еще в начале XX в. их встречали и в тех районах Таиланда, откуда они позднее исчезли; в настоящее время эти этнические группы скрываются в труднодоступных горных джунглях. Почти никто из тех немногих ученых, которые имели возможность изучать их, не сомневается в том, что мрабри являются автохтонами обширного региона, населяемого ими, и обитали в лесах материковой Юго-Восточной Азии в течение многих столетий. Антропологический тип мрабри все еще недостаточно ясен, хотя обычно их называют протомонголоидами или палеомонголоидами. Дж. Фрайер, изучавший их в 70-х годах XX в., пришел к заключению, что генетически и культурно они имеют много общего с негро-австралоидами Малакки - семангами. Наряду с палеомонголоидными мрабри обладают также многими австралоидными признаками [280, с. 291-293]. Это - одна из сохранившихся групп древнего, когда-то многочисленного протоавстралоидного населения Юго-Восточной Азии, испытавшая воздействие палеомонголоидов. Потомки древних австралоидов кроме Малайзии и Таиланда все еще живут в Индии, Бирме, Лаосе и Кампучии. Язык мрабри - мон-кхмерский с заимствованиями из тайского, лаосского и некоторых других языков.

Согласно ранним источникам, к началу нашего столетия все орудия, оружие и утварь мрабри делали только из дерева и бамбука, и это сближало их с другими охотниками и собирателями Юго-Восточной Азии. Да и в целом в культуре мрабри мало общего с культурой более развитых соседей. Только в последние шестьдесят лет у них появились железные наконечники копий и орудий для выкапывания корней. Железо, заимствованное у соседей, они научились обрабатывать холодной ковкой. У мрабри нет ни лука и стрел, ни стрелометательной трубы. Вплоть до недавнего времени они, подобно многим другим охотникам этой части света, смазывали копья ядом. На крутых горных склонах, покрытых густыми бамбуковыми зарослями, мрабри возводят легкие ветровые заслоны, и под каждым на листьях или кусках коры устраивается на ночлег одна простая семья - муж, жена и дети; неженатые юноши спят отдельно. К. Вельдер описывает стойбище, где обитало шесть простых семей, в каждой от трех до восьми человек, всего 45 человек [593, с. 185-188].

Влажный тропический лес, в котором живут мрабри, изобилует многообразной фауной и съедобными растениями. Пищей им служат дичь и различные растения, в том числе разнообразные фрукты; мужчины собирают древесный мед. Искусственное выращивание растений совершенно чуждо мрабри, и еще недавно у них существовало поверье, что такое занятие наказывается духами. Это может указывать на исконность отсутствия земледелия. Полуприрученные собаки, напоминающие австралийских динго, помогают людям на охоте. Мужчины и юноши покидают стоянку на два-три дня, отправляясь на охоту или поиски меда, женщины, дети и старики собирают пищу в окрестностях стоянки, посвящая этому не более половины дня. Стоянку меняют обычно каждые четыре-десять дней.

Образ жизни мрабри характеризуется сезонной адаптацией, свойственной большинству других охотников и собирателей, хотя в зависимости от местных условий и различно реализуемой. Так, для мрабри сезон дождей связан с оскудением лесных даров, в это время они рассеиваются по своей территории в поисках пищи отдельными семьями. С наступлением сухого сезона семьи вновь объединяются в общины. Г. Бернатцик описывает группы мрабри, наблюдаемые им в сезон дождей: каждая из них насчитывала от трех до одиннадцати человек, пищу они добывали самостоятельно и меняли стоянки каждые три-четыре дня. По словам К. Вельдера, многочисленные группы, например группа из 45 человек, упомянутая выше, характерны только для сухого сезона; в остальное время мрабри кочуют группами из девяти - пятнадцати человек. Однако, по сообщению других авторов, в период дождей можно наблюдать сравнительно многочисленные и относительно оседлые группы [374, с. 172-173]. Очевидно, сезонная адаптация мрабри, вследствие того что они разбросаны на обширной территории, выражена различно; возможно также, что здесь действуют помимо экологических и иные факторы.

В среднем община мрабри состоит из трех-пяти простых семей и насчитывает от 12 до 30 человек. По своему составу она напоминает сложную семью, состоящую из родителей, их детей, жен и мужей последних, внуков, а иногда и друзей. Периодически община делится на группы меньшего размера. Браки преимущественно вирилокальны; статус женщин, по словам исследователей, ниже статуса мужчин. Наиболее высок статус мужчин в возрасте от 30 до 45 лет, когда они в расцвете сил, но уже обладают большим жизненным опытом. Они возглавляют наиболее многочисленные семьи и обычно руководят повседневной жизнью общины, а также обрядами. Контакты мрабри с окружающим населением очень незначительны; в прошлом практиковалась немая торговля с соседями [450; 594].

Дж. Фрайер отмечает неустойчивость состава общин мрабри, связанную с переходами простых семей из одной общины в другую. А. Маркес-Гедес даже рассматривает постоянную смену состава и численности отдельных групп мрабри как характерную черту охотников и собирателей всего Центрального Индокитая. По его мнению, постоянное движение людей из одной общины в другую вообще свойственно большинству охотников и собирателей [416]. И в этом он не одинок - такой точки зрения придерживаются и некоторые другие исследователи. Маркес-Гедес полагает, что явление это направлено главным образом на смягчение социального напряжения в группах, устранение конфликтов, укрепление связей между сиблингами. За этими обобщениями, однако, стоит недостаточное знание исследователями (что признают иногда и они сами) структуры и функций охотничье-собирательской общины, смешение ими общины как относительно стабильной территориальной общности и хозяйственных групп - временных, неустойчивых, меняющих состав и численность объединений отдельных семей, входящих в общину. Хозяйственные группы могут преследовать как непосредственно экономические, так и иные общественные цели, тесно связанные в первобытном обществе с экономическими, в том числе и те, о которых пишет Маркес-Гедес.

Палийан - один из многочисленных австралоидных народов Индии, восходящих к древним протоавстралоидам, автохтонам Индостана. Некоторые из них, как и палийан, еще сравнительно недавно занимались исключительно охотой и собирательством и лишь в последнее время начали переходить к земледелию. Особенно полно элементы древней культуры сохранили австралоиды Южной Индии, жившие более изолированно. Палийан - типичные представители этой группы малых народов Индии [284, с. 153-171; 285, с. 404-447].

Палийан живут небольшими изолированными общностями на крайнем юге Индостана, в горах. К началу 60-х годов XX в. их общая численность составляла, по одним данным, около 1 тыс. [106, с. 649], по другим - до 3 тыс. [285, с. 407]. В самом слове «палийан» содержится указание на то, что они автохтоны, это вариант тамильского слова «парайан» («древние»).

Многие группы палийан все еще ведут охотничье-собирательский образ жизни, контакты с соседями ограничиваются обменом. Изобилие ресурсов животного и растительного происхождения позволяет им обеспечивать себя разнообразной пищей, основу которой составляют продукты собирательства. Охотятся палийан преимущественно на мелкую дичь, а также на диких свиней и оленей. В их рацион входят также мед, добываемый мужчинами, и рыба. Орудия труда и оружие палийан - заостренные палки-копалки, камни, с которыми охотятся на мелких животных, копья с железными наконечниками, полученными от соседей, заимствованные у них же железные ножи - мачете. В обычных условиях палийан затрачивают не более трех-четырех часов, чтобы обеспечить себя пищей на день.

В соответствии с экологическими условиями некоторые группы палийан не менее десяти месяцев в году ведут кочевой образ жизни, устраиваясь на ночлег под скальными навесами, в дуплах деревьев или под защитой их кроны, и только на короткий период дождей поселяются в примитивных хижинах. Другие группы более оседлы, они живут в глинобитных жилищах, строить которые научились у соседей - земледельцев.

Для охоты на оленей и диких свиней, для собирания меда на скалах мужчины объединяются в группы, состоящие из пятидесяти человек. Руководителей в таких группах не бывает, все решения принимаются коллективно, что не мешает успеху совместных действий. Убитое животное делится в зависимости от числа охотников на равноценные по качеству части. Коллективизм и первобытный демократизм, царящие в охотничьих группах, сказываются во всем, вплоть до распределения добычи. Члены родственных семей также порою кооперируются, хотя чаще семьи работают индивидуально. Палийан, работающие по найму на плантациях земледельцев-тамилов, по окончании срока контракта возвращаются к традиционному образу жизни.

Община палийан состоит, по терминологии П. Гарднера, из отдельных домохозяйств, последние в большинстве случаев - из простых, иногда из сложных семей. Обычные размеры общин - от 18 до 30 человек. Община из 15-20 человек нередко умещается в одной или двух небольших хижинах.

Общинная организация палийан отличается сравнительной неустойчивостью, мобильностью семей и отдельных лиц, переходами их из общины в общину под влиянием различных стимулов. Носителем устойчивости системы в целом являются группы из трех или четырех общин, постоянно вступающих во взаимные браки. Простые семьи обладают значительной хозяйственной самодостаточностью, их взаимодействие на уровне общины имеет ограниченный характер, например загонные охоты на оленей или проведение совместных обрядов и праздников. Хотя состав отдельных общин относительно непостоянен, люди все же предпочитают жить в одной общине со своими родичами. Переход семьи из одной общины в другую далеко не случаен, он определяется родственными связями мужа или жены. В больших оседлых общинах, насчитывающих до 60 членов, примерно половина браков эндогамна; в обычных кочевых общинах, в которые входят от 18 до 30 человек, большинство браков заключается между соседними общинами, связанными традиционными брачными узами. Переходы семей из одной общины в другую не нарушают стабильности упомянутых выше постоянных групп из трех или четырех общин. Родственные связи - основа и конституирующий принцип общинной структуры палийан. Аналогичную функцию эти связи выполняют в охотничье-собирательских общинах многих других народов. По отдаленной аналогии с общинной структурой веддов и некоторых австралийских племен группы из трех или четырех общин у палийан можно рассматривать как формирующиеся общины первой степени. В целом для палийан характерен парный брак. Нередки браки пожилых мужчин с очень юными девушками [285, с. 419]. Менее типичны полигинные браки; известны также случаи полиандрии. В браке супруги равноправны. Во главе общины находятся один, два, а иногда три человека. Но при склонности палийан к равенству и личной независимости влияние этих людей крайне ограниченно, а нередко общины вообще обходятся без руководителей. Несмотря на то что палийан давно уже соседствуют с земледельцами-тамилами и во многих отношениях подверглись воздействию их культуры, в их общественном строе сохранились отчетливые следы первобытного коллективизма и демократизма, а в общинной организации - некоторые типичные особенности, свойственные и другим охотникам и собирателям.
Нажмите, чтобы раскрыть...

Ондатр · 30 авг 2018

ведд

кубу

айн

абориген

list · 31 авг 2018

Ондатр сказал(а): ↑

Америка. Там все кошмары случились ещё в кон. 11 тыс. Поэтому больших изменений не было. Но там , кроме индейцев, ещё жили древние обитатели.
Нажмите, чтобы раскрыть...

подожди. а индейцы что, тоже пришлые? откуда тогда взялась их волна?

Ондатр · 31 авг 2018

ну , все пришлые в конечном счёте ) палеоиндейцы попали в Америку в конце 12 тыс. из Берингии. ещё во времена старого мира )

list · 31 авг 2018

в конечном счёте понятно )
я просто думала, они самые древние в Америке и есть. но всегда уже есть кто-то ещё древнее )

Ондатр · 31 авг 2018

Ондатр сказал(а): ↑

палеоиндейцы попали в Америку в конце 12 тыс. из Берингии. ещё во времена старого мира )
Нажмите, чтобы раскрыть...

как раз в это время у ледникового периода был отпуск и образовался длинный и довольно узкий проход между Берингией и США . когда палеоиндейцы по нему прошли, у них был экстаз - громадные почти незаселённые пространства полные крупной и стадной дичи. у них начался демографический взрыв. за триста лет они заселили все Штаты и продвинулись на юг до Коста-Рики.
И тут случился облом - примерно в 10730 г. Есть версия, что на Америку упала комета. Почти вся мегафауна вымерла (до сих пор спорят из-за кометы или и за палеондейцев). Снова вернулся ледник (поздний дриас). Но пока остались бизоны можно было ничего особо мне менять (или заняться заселением Южной Америки). И только когда случился общий конец света (сер. 10 тыс.) и резкое потепление с затоплением, пришлось становится собирателями (бизоны остались только на великих равнинах, да и то ненадолго - до засухи 6200).

Glenn · 31 авг 2018

Ондатр сказал(а): ↑

ну , все пришлые в конечном счёте ) палеоиндейцы попали в Америку в конце 12 тыс. из Берингии. ещё во времена старого мира )
Нажмите, чтобы раскрыть...

Для наглядности, карта современного расселения "индейской" гаплогруппы Q

Ондатр · 31 авг 2018

4. четвёртый регион это Европа с Магрибом.
Здесь жили кроманьонцы (включая тип мехта-афалу). тип лица их мы воспринимаем как европеоидный, но антропологи не согласны, таких черепов теперь в Европе нет. Люди высокие, массивные, с толстыми черепами и тёмной кожей.

Здесь основным занятием была охота на крупных зверей (как первоначально и в Америке). И катаклизмы отразились на жизни очень сильно.
И по правде говоря, здесь климат на переломе от ледниковой к постледниковой эпохе "истерил" как нигде.

первое потепление случилось ещё в прежнем мире - аллёрд - 12-11 тыс. до н.э. мегафауна вымирает, северные олени уходят к Балтике и следом за ними перемещается большая часть населения. а те кто остался на юге явно деградируют и культура приближается к австралийской.
потом вдруг новое мощное похолодание - дриас - 11-10 тыс.

потом (когда по мифам взошло разом 8 солнц) и в 40 лет растаяла большая часть ледника - начался пребориал - с общей деградацией культур. а уже в 9 тыс. снова выросли леса и тут и произошла мезолитическая революция .

Не исключено, впрочем, что в начале пребориала какая-та часть кроманьонцев свидерской культуры (охотников на Оленей с территории будущей Речи Посполитой) мигрировала на юг - на Ближний Восток (с ними может связываться появление там R и С и "гипотетический борейский язык, легший в основу ностратических). Но это далеко не общепризнано.

Вход

Древний мир

La Mecha Вечевик

Ондатр Модератор

list Модератор

Ондатр Модератор

list Модератор

Ондатр Модератор

list Модератор

Ондатр Модератор

Ондатр Модератор

Ондатр Модератор

Ондатр Модератор

Ондатр Модератор

Ондатр Модератор

La Mecha Вечевик

Ондатр Модератор

Ондатр Модератор

Ондатр Модератор

Ондатр Модератор

Ондатр Модератор

list Модератор

Ондатр Модератор

list Модератор

Ондатр Модератор

Glenn Модератор

Ондатр Модератор

Поделиться этой страницей

Вход

Древний мир

La Mecha Вечевик

Ондатр Модератор

list Модератор

Ондатр Модератор

list Модератор

Ондатр Модератор

list Модератор

Ондатр Модератор

Ондатр Модератор

Ондатр Модератор

Ондатр Модератор

Ондатр Модератор

Ондатр Модератор

La Mecha Вечевик

Ондатр Модератор

Ондатр Модератор

Ондатр Модератор

Ондатр Модератор

Ондатр Модератор

list Модератор

Ондатр Модератор

list Модератор

Ондатр Модератор

Glenn Модератор

Ондатр Модератор

Поделиться этой страницей

Быстрый поиск